По-читательское 2
489160
540
Таша
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но не важно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях.
Я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь
от тебя, чем от них обоих.
Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне,
как не сказано ниже, по крайней мере,
я взбиваю подушку мычащим "ты",
за горами, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты
как безумное зеркало повторяя.

© И. Бродский
Таша
Кошачий Календарь

Дальше будет двенадцать стихов - двенадцать месяцев кошачьего календаря. Я сказала, двенадцать. Если кому-то покажется, что их одиннадцать, попробуйте пересчитать еще раз. Если после этого все равно покажется, что их одиннадцать, попробуйте больше не пересчитывать. Двенадцатый кот есть. Просто его нет.

Когтябрь

Месяц когтябрь. И кошки скребут на душе.
Время настало сидеть в непрерывной тревоге,
Пледом ласкать утомленные топаньем ноги,
В душе плескаться, стремясь утопиться уже
Или повеситься. Кошки скребут и когтят.
Им молока бы, сметаны, подушку, игрушку,
Им бы ладошку, кормушку, мормышку, подружку,
Их же ругают, стригут и лишают котят.
Если бы кошек скребущих душевную рать
Выстроить в ряд, то хватило бы их до Оттавы,
До Бетельгейзе, до чертиков, до переправы,
Где, как известно, котов не пристало менять.
Можно по ним, как по нотам, сыграть что-нибудь.
Можно попрыгать по ним, как по клавишам черным.
Мягкие спины прогнутся под пяткой проворной,
Когти вонзятся в сверкающий шелковый путь.
Птицы на юг улетают – хотят и летят.
Шьются кафтаны, берутся анализы почвы,
Песни поются, рождаются новые почки,
Жизнь торжествует. А кошки когтят и когтят.

Шерстябрь

Вот тут еще почеши. И здесь.
Я чего сказать-то хотел. Как дела?
Я тут на днях к тебе заходил поесть,
А тебя дома не было. Ты где была?
Ты понимаешь, мир какой-то стал равнодушный весь.
Спинку погладь? Там для тебя осталось.
Я тут на днях ко всем заходил поесть,
А всех дома не было. Такая жалость.
А мне говорят – занимайте свои места,
Согласно билетам. Какой у меня билет?
Я так долго спал, что даже устал и встал.
У меня за ушами недочесано за сто лет.
Ты чего вздыхаешь? Давай погрустим вдвоем.
В моей шерсти лекарство есть для души.
Мне гадалка сказала: «Быть тебе королем!
Или не быть». Вот тут еще почеши.
Меня тоже все обижают, особенно все.
И сразу дождь на улице моросит.
А хочешь, возьми меня к себе насовсем.
Не можешь, нет? Ничего, я так спросил.
Ну, я пошел. Как стемнеет, зайду потом.
Ты куда за мной? Хотела чего сказать?
У меня тоже такое бывает, не знаю, что.
Тут еще осталось, за ухом, почесать.

Показать спойлер
Благодарь

Взяли. Господи, взяли. Спасибо всем.
Я не займу у вас места почти совсем.
Я объемом скромен, как шерстяной клубок,
А характером кроток, как голубок.

Кормят. Господи, кормят. Вот это да.
Я так мало ем, что не ем почти никогда.
Аппетиты мои незаметны на фоне гор
И логичны, как Пифагор.

Гладят, ласкают – и все меня одного.
Окунают? Моют? А это вдруг для чего?
Я натурой чище, чем Будда и ваша совесть.
А меня помыли. Какая печальная повесть.

Но высох. Остался жив. Почесали вот.
Никаких купаний больше ближайший год!
Отмечаем лапой птичку в календаре,
(семь бед…)
Через год вернемся к теме в благодаре.
Или нет.

Кричабль

Ты еще спишь? Ну, спи.
Мне тут только пройти.
Я не ем после шести.
Семи. Восьми.
Прости.
Ты все еще спишь? Ах, да.
Мне вот только туда
И обратно. Я никогда
Не буду тебя будить
И по тебе ходить.
Какая еда?
Как, снова спишь? Ну даешь.
Я здесь быстренько проскочу?
Купи поросенка за грош,
Да посади его в рожь,
Да будет он хорош.
Молчу, молчу.
Я про тебя запеть,
Я по тебе завыть,
Я о тебе мечтать,
Урчать, скучать.
Как мне быть?
Я без тебя устал,
Я тебя оплакал.
А ты воскрес, восстал,
Ожил, затрепетал..
Красота!
А причем тут тапок?

Взбесябрь

Не кормил меня сегодня, не кормил меня вчера,
Не кормил меня ни разу в этой жизни никогда,
Я голодный и печальный, ты плохой и аморальный,
Накорми меня скорее, или будет ор оральный.
Не вошел с котом в контакт – прерванный половой акт,
Прерванный вечерний сон, в кухне бьет вечерний звон,
Был стакан – и нет стакана, поздравляю, проморгал,
Дорога тебе гитара? Все, уже не дорога.
Будут когти по паркету, будут реки по усам,
Раз меня никто не любит, о себе забочусь сам!
Нету равных мне по шубе, по красе и по уму.
Если ты меня разлюбишь, я немедленно умру.

Мяй

Мяй! Отстань! Я кругом сирота!
ты мне мяса вчера недодал.
Жалко мяса тебе для кота?
Вот теперь и сиди без кота.
Мяй! Уйди! Я свободный герой,
Мне свирепые барсы родня,
Львы и тигры рычащей горой
Встанут все, как один, за меня.
Я охотиться буду в горах,
Я орла загоню дотемна,
И на всех разведенных парах
Устремятся ко мне племена.
Я воссяду на диком коне,
Полосат, окрылен и зубаст,
и восстанут из пепла во мне
Ким Ир Сен, Стенька Разин и Баст.
Для влюбленных сиять как звезда
Не устанет мой розовый нос.
Дайте клей, я наклею сюда
И сюда свой насущный вопрос:
Образован. Умен. Многорук.
Регулярно стираю носки,
Избавляю от творческих мук,
От паштета, мышей и тоски.
Шерстяным наделяю ковром
Все поверхности дома и вне.
На добро отвечаю добром!
Так решите – нужны ли вы мне?

Секстябрь

Да, я король. Скромна моя походка,
Но крепок дух и ненасытен тел.
Мне серо-полосатая красотка
Сегодня обещала беспредел.
Экскурсию по черепичным клеткам,
Концерт в ночи, дрожащие усы.
Мне дерзко-полосатая кокетка
Дороже чести, сна и колбасы.
Стремительность романа и гормона
Ведет меня до края и за край.
Мне звездно-полосатая матрона
В который раз показывает рай.
И я лечу… От цикла годового
Осталось только несколько колец.
Мне толсто-полосатая корова
Смертельно надоела под конец.
С печальным звоном катится корона,
Окно в стене выходит на тоску.
Сердито-полосатая мадонна
Котенка кормит, лежа на боку.

Тудасюдабрь

За окном пустота, не видать ни черта,
Вместо воздуха – мутная взвесь.
Я царапаю двери под шепот тоски:
Что ты делаешь здесь?
Здесь шумят и гудят, здесь полжизни не спят,
Здесь закрыта желанная дверь.
Я царапаю стены, но стены крепки.
Что мне делать теперь?
Здесь темно из окна, здесь ладони без дна,
Здесь весь день говорят ерунду.
Я запрыгну на лампу, я выбью стекло
И уйду.
Опрокину герань и исчезну за грань,
Не мяукнув знакомым местам.
Чтобы сердце опять не на место легло:
Что я делаю там?

Умудрябрь

Я выше толков, выше сплетен.
Лишь понимающий поймет:
Кто не бывал амбивалентен,
Тот ни единожды не кот.

Беспокобрь

Почему у нас за окнами все время кто-то лает?
Он и лает, он и лает, и покоя не сулит.
Мне мое кошачье сердце потакать не позволяет,
Мне мое кошачье сердце быть на улице велит.
Почему у нас на улице все время что-то дует?
Так и дует, так и дует, мои раны бередит.
Мне мое кошачье тело шляться не рекомендует,
А то можно отложенья жировые застудить.
Почему у нас на свете как-то нету совершенства?
Так и нету, так и нету, хоть меняйте календарь.
Ни по улице размяться, ни за окнами погреться,
Только дела и осталось, что бродить туда-сюда ль.
А за окнами погода, а на улице природа,
И за все про все на свете отвечаю я один.
Я здоровья не жалею ради мира и народа,
И чтоб знали все в округе, кто в округе господин
Над полями и лесами, над зверями и мышами,
Всем, кто лает, всем, кто дует, вечный я несу покой.
Утоли моя печали, почеши мне за ушами
Расскажи, как я всесилен. Я поверю, я такой.
Показать спойлер


Котоворот

Сначала – толстая сосиска,
Потом – пушистая соседка.
Хорошее должно быть близко,
Обидное должно быть редко.
Печальное должно кончаться,
Случайное должно случиться
Плохие месяцы промчатся
И все сумеет получиться.
Моя разодранная шкурка
Опять окажется густа,
Моя бессовестная Мурка
Найдет и счастье, и кота.
Мой прикроватный старый угол
Усталость вылечит мою,
И мир опять проснется кругл,
И я опять его спою.

© Виктория Райхер
Таша
Однажды мы с Каринкой сидели дома и увлечённо сопливились. Мне было шесть, а Каринке четыре. Мама накрыла нас тёплым мягким пледом – большие жёлтые прямоугольники по тёмному фону, и включила телевизор.
Показывали фильм про золотую лихорадку.
-Вот и славно,- обрадовалась мама,- смотрите пока телевизор, а я быстренько сбегаю за хлебом. Буквально пятнадцать минут – и я дома.

Мы с сестрой, чихая и обильно сморкаясь в плед, с интересом наблюдали, как сквозь снежную бурю на скользкий склон горы поднимается собачья упряжка. Люди в упряжке все как один сильно мёрзли и страдали от лишений и прочего голода. Дети плакали. Звучала грустная песня на каком-то иностранном языке: «Со-ро-кяпры-кяпры-кяпры».
-А что означает «сорокяпры»?- спросила Каринка.
-Не знаю. Мама вернётся – спросим.
-Ты что, на самом деле не знаешь? Вот дура!- хмыкнула сестра.
-Сама ты дура!

К тому времени, когда прибежала мама, фильм благополучно закончился, Каринка душила меня диванной подушкой, а я драла её за волосы.
Мама нас разняла, наорала, оттаскала за уши и раскидала по разным комнатам.
-Увижу вместе – убью, ясно? Сидите и думайте над своим поведением!!!
Я была очень рада тому, что оказалась в гостиной. Потому что в гостиной можно включить проигрыватель и послушать сказку. Конечно, и Каринке будь здоров повезло – она сейчас в нашей спальне, и может бесконечно прыгать со своей кровати на мою… Ну да ладно, каждому свои развлечения.

Я долго ковырялась в пластинках, наконец, выудила «Кота в сапогах». Эту сказку мы с сестрой наперегонки слушаем. Почему наперегонки, потому что каждый раз, когда дело доходит до разговора Кота с королём, приходится вскакивать с дивана и лететь к проигрывателю, чтобы унять «Государь, вот кролик из лесов Маркиза де Караба… де Караба… де Караба…».

-Про «сорокяпры» забыли спросить,- потирая пламенеющее ухо ладошкой, заглянула в комнату Каринка.- Пойдём, спросим.
-Она ругаться будет!- я как раз включила сказку.- «Было у мельника три сына…»,- послушно завёл диктор.
-Не будет. Мы же не дерёмся, а спрашиваем. Пошли!
-Ладно, пошли,- и мы потопали на кухню.

Мама сидела за столом и чистила картошку. В ногах стояло мусорное ведро, куда она кидала очистки, а на столе – миска с холодной водой – туда мама опускала очищенную картошку. Она говорит, что от воды картошка не темнеет.
На столе, рядом с миской, лежала раскрытая книга – наша мама умеет читать в любой жизненной ситуации. Даже когда вяжет. Или бельё полощет. Или тетради проверяет. И даже когда мигренью мается.

-Кому было велено подумать над своим поведением?- нахмурилась она при виде нашего нестройного дуэта.
-Мам, мы спросить пришли,- зачастила я,- что означает «сорокяпры»?
-Что???
-«Сорокяпры».
-Нет такого слова.
-Есть! Мы его слышали. В фильме,- шагнула вперёд Каринка.
-Таааак!- мама дочистила картошку и убрала мусорное ведро в шкафчик под мойкой.
-Там люди мёрзли. И песня была такая. Нарка, расскажи какая,- пихнула меня в бок сестра.
-Там двое пели,- развела руками я.
-Двое – это хорошо. Вот и спойте мне песню, может, я и пойму, о чём речь,- предложила мама.
-Давай так, я пою «со-ро», а ты подхватишь «кяпры-кыпры-кяпры». Ладно?
-Ладно!- кивнула сестра.

Дальше разыгралась сцена из мультика «Фильм-фильм-фильм», где девочка каменела, как только камера с жужжанием приближалась к ней.
-Со-ро,- завела я.
Каринка, открыв рот, зачарованно смотрела на меня.
-Ты чего не поёшь?- оборвала пение я.
-Кяпры-кяпры-кыпры,- мигом отозвалась сестра.
Мама выронила нож и уткнулась лицом в кухонное полотенце.

-Сейчас! Сейчас всё будет,- заверила я и обернулась к Каринке.- Слушай, тут ничего сложного. Я говорю «со», а потом «ро». Как только я говорю «ро», ты тут же поёшь «кяпры-кяпры-кяпры». Ясно?
-Аха!
-Сооооо,- я вперилась в сестру,- рооооооо!
Каринка глядела на меня так, словно сейчас из моего рта вылетит птичка.

-Ну почему ты не поёшь?- обрушилась на неё я.
-Кяпры-кяпры-кыпры,- отмерла сестра.
-Тебе надо сразу петь, а не после того, как я напомню!
-Хорошо!
-Смотри у меня.
-Это ты у меня смотри!
-Ладно. Я начинаю петь.
-Ага.
-Сооооооооооооооооо…
Каринка, не мигая, глядела мне в рот. У меня засосало под ложечкой. «Снова забудет спеть»,- мелькнуло в голове.
-Роооооооооооооооооо…,- рыкнула я и грозно задвигала бровями.
Каринка молчала, словно воды в рот набрала. Мама всхлипывала в кухонное полотенце.
-Ты когда будешь петь «кяпры-кяпры-кяпры»?- затопала ногами я.
-Кяпры-кяпры-кыпры,- с готовностью отозвалась сестра.

Правильно исполнить песню нам не удалось – Каринка так не смогла вовремя спеть свои «кяпры». Отсмеявшись, мама долго гадала, что же это за слово такое.
-Точно не французское,- порывшись в словаре, вздохнула она.- Давайте у вашей тёти Греты спросим, она английский изучает.
Мы позвонили тёте Грете. Тётя Грета потребовала продиктовать ей «сорокяпры» по буквам.
-Готова поклясться на Библии – такого слова в английском языке не существует!- вынесла вердикт она.

Я не помню ни названия фильма, ни сюжета. Единственное, что осталось в моей памяти – это собачья упряжка и загибающиеся от холода люди. Буран, завывание ветра и песня: «Соро-капры-кяпры-кяпры-кяпры». Могу предположить, что это был фильм по мотивам произведений Джека Лондона.
Прошло уже сто тысяч лет, а мы с сестрой до сих пор помним «сорокяпры». Иногда со смехом его напеваем. Очень хочется послушать песню и таки понять, что означает это загадочное слово. Может, кто-нибудь из вас объяснит, в каком направлении искать?
Я была бы очень благодарна за любую подсказку.

© Наринэ Абгарян. Сорокяпры
Таша
Искусство счастья, на самом деле - это искусство пребывать в потоке всего. То есть делать поток из таких вещей, в которые его никто никогда не клал. И вообще не думал над такой постановкой проблемы. Из весны, вот, например, очень легко сделать поток. Она сама - такой поток, что только входи. А вот из недели до дедлайна. Или из собственного неумения. Или из эмиграции в чужую страну. Из опоздавшего самолета. И рано или поздно - из собственной старости и смерти.

Так получилось, что я об этом много думаю в последнее время. Два последних года, если быть точным. Что осознание дано человеку не просто так. Что умение в любой момент задать себе вопрос "что со мной происходит" - это штука очень хорошая, кто бы спорил, но, по сути, это только ступень. Что чудеса постоянно выглядят нелепо и бессмысленно, но все равно являются чудесами, и вот что я вам скажу. Иов выжил и выиграл спор только потому, что считал за чудо все, что с ним произошло. А не только удобные в быту перемены. (Потому что, как было сказано не мной, но очень точно, человек готов считать чудом только то, что быстро изменит его быт к лучшему. Причем не просто к лучшему, а к приемлемому лично для него лучшему. А по мне, так большего чуда, чем стать предметом спора между Богом и Сатаной, не может случится с человеком. Но это ж по мне. Я не настаиваю.)
И что пройти старость и смерть невредимым можно только тогда, когда можешь сделать из них поток. В котором ныряешь и резвишься, и сил - избыток, и жалко всех и каждого, за одним исключением - себя.
Похоже, именно это называют пребыванием в руках Божьих, я бы это назвал пребыванием в своих руках. Просто именно в этом состоянии Он (что бы кто ни понимал под этим) может подключиться к человеку и тому, что человек проживает, прежде всего - к горю, старости и смерти, потому что - ну как иначе-то Ему узнать все эти вещи? Это тот дом, в который Он не может войти иначе, и человек, суть которого - тварность и нетварность одновременно, может быть Ему порогом.
А может, конечно, и не быть.
Только, по-моему, так совсем неинтересно.

© Александр Шуйский (Стрейнджер)
Таша
Студенческие годы были разными. Иногда страшными и беспросветными. Иногда совсем безысходными.
Рождённые в семидесятые, мы и представить себе не могли, что доживём до таких времён, когда в день нам будет полагаться 250 грамм хлеба – суточная норма взрослого человека Еревана девяностых. За хлебом приходилось выстаивать долгую очередь. На первом этаже общежития, напротив комнаты коменданта, выделили специальное помещение, куда привозили горячие матнакаши. Буфетчица тётя Зина разрезала их на четыре части. Одна четверть матнакаша весила 250 грамм, может чуть больше. Тётя Зина отбирала у меня четыре талона – мой, Каринкин, Арминэ и Осанны, и, пряча глаза, выдавала полтора матнакаша – плюс две нормы.
-Детям,- шептала.

Мама с папой вывезли Гаянэ, Сонечку и пятилетнего Айка в Ереван, и буквально с порога уехали обратно. Нужно было успеть до того, как закроются дороги – с той стороны, не прекращая, бомбили подступы к нашему району. Прорвать блокаду удалось ненадолго, и то хитростью – соседние Ноемберянский и Красносельский районы ввязались в беспощадную артиллерийскую канонаду, отвлекая часть огня на себя. Дорога в Ереван оказалась открытой на сутки. За эти сутки люди вывезли детей – война дошла до той точки кипения и обоюдного озверения, когда гуманного отношения ни к старикам, ни к детям ждать не приходилось.

Потом закрылись дороги. Казалось – навсегда. Взрослые остались в отрезанном от мира, наводнённом беженцами Берде.
Я с ужасом думаю, что бы мы делали, случись несчастье с нашими родителями. Мне было 19, Каринке 17… Как бы мы подняли младших?
-Оставляю детей на тебя,- сказала мне на прощание мама.
Не знаю, что творилось в душах моих родителей, когда они, распрощавшись с нами, возвращались в Берд.
Я боюсь это представлять. Я не хочу этого знать.

Полтора матнакаша мы оставляли детям. Покупали батончик «Марс», делили на всех… Надо было видеть, как они трогательно уступали друг другу шоколадные крошки.
До сих пор не могу спокойно смотреть на батончики «Марс».
Ненавижу, ненавижу те годы. Ненавижу всё это вспоминать.

Иногда Арминке и Осанне приходили посылки из дома – мёд, кавурма, лаваш, домашний сыр. Дядя Арминки присылал грецкие орехи – огромные, величиной с кулак. Скорлупа послушно распадалась на части от лёгкого надавливания двумя пальцами, открывая сладкое, золотистое ядро. Арминка дробила в руках орехи и кормила детей – обмакнёт в мёд, завернёт в лаваш...
Спали вповалку, на придвинутых впритык диванах. Ни жалоб, ни упрёков.
Ночью, чтобы не разбудить детей, шёпотом пересказывали друг другу рецепты блюд – обманывали голод. Особенный успех имел ягнёнок по-ехегнадзорски.
-Пока женщины пекли лаваш,- рассказывала Осанна,- мужчины натирали специями тушку ягнёнка, начиняли ливером и курдючным салом. На дно горячего тандыра опускали большой чан, чтобы сок стекал туда, вешали над чаном ягнёнка, закрывали плотно тандыр и уходили играть в нарды-шахматы. Готовность мяса определяли по аромату – дразнящий, сытный, невероятно вкусный – он вырывался из тандыра и густым облаком нависал над двором.

Мы слушали, затаив дыхание, задавали наводящие вопросы. Например – какими специями натирали ягнёнка или как долго его готовили. Вносили рацпредложения.
-Если накидать в этот чан молодой картошки, она успеет отвариться в стекающем соке. Получится настоящая вкуснотень,- захлёбывалась слюной сестра.
-Ну конечно,- подавала голос Арминка,- тандыр долго остывает, так что и картошка успеет приготовиться, и много чего ещё.
-Это хорошо,- вздыхали хором мы.

Через месяц удалось отбить возвышенность, с которой обстреливали наш район. Приехали мама с папой – осунувшиеся, усталые. Забрали детей. Впереди была зимняя сессия, а далее нас с Каринкой ждали дома. Разговоров о войне не было. И о том, чтобы остаться на каникулы в Ереване – тоже. Наше место было там, где родительский дом. И будь что будет.

Когда дети уехали, в комнате стало очень тихо. И хлеба оказалось неожиданно много – за месяц мы разучились его есть.
На следующий день центр города обклеили афишами. В Доме камерной музыки выступала Лусине Закарян.
-Пойдём?- предложила я девочкам.
-Пойдём,- согласились они.

Зал Дома камерной музыки был забит до отказа иностранцами. В Ереване проходил форум, на который съехались бизнесмены армянского происхождения со всего мира. Фактически, это был их первый приезд на историческую родину. Они были напуганы и обезмолвлены тем, что увидели. Им с детства рассказывали про Арарат, тысячелетнюю культуру, солнечные абрикосы и ажурные хачкары. Кто же знал, что родина – это электричество на два часа в день, бесконечный холод, голод и нищета?

В зале стояла необычайная тишина. Иностранцы хранили скорбное молчание, местные были опустошены беспросветными буднями. Казалось – кто-то одним движением руки обесточил души присутствующих.
А потом на сцену вышла Лусине Закарян. Поздоровалась, поблагодарила за то, что пришли на концерт. И сразу запела.
Она исполняла старинные патараги, «Сурб-сурб» Макара Екмаляна, «Вокализ» Арно Бабаджаняна, песни Комитаса. Её голос обволакивал и благословлял, утешал и исцелял. И заскорузлые, онемевшие наши сердца, озарённые её пением, запереливались радужными огоньками. Словно отворились какие-то другие, спасительные врата, и мы разом увидели иную реальность – утешительную, бесконечно счастливую.

В самом конце она исполнила «Аве Марию» Джулио Каччини. Мы плакали – Лусине давно и тяжело болела, и каждое выступление давалось ей с неимоверным трудом. Конечно же, иностранцы об этом не знали. Поэтому когда она допела «Аве Марию», какой-то почтенный дядечка вышел на сцену и попросил исполнить ещё раз.
И Лусине исполнила «Аве Марию» ещё раз. А потом ещё раз.
И оба раза в зале стояла благодарная, абсолютная тишина.

Уходили мы из Дома камерной музыки другими людьми. Каждый – окрылённый надеждой, каждый – со своей целительной истиной.
Освещённые и безгранично сильные.

Через несколько месяцев Лусине не стало.
Я запомнила тот концерт на всю жизнь.

© Наринэ Абгарян

Таша
А это отгадка к рассказу про Сорокяпры.
Фильм "Приключения на далёком севере". Производство Италия-Югославия 1973-74гг.
Фраза: So long,Katie:улыб:

Таша
И вот уже вхожу в такую реку,
Что самый дальний берег омывает,
Где человек прощает человеку
Любую боль, которая бывает.

Пускай река всему меня научит,
Пока плыву по этой самой глади,
Где человека человек не мучит,
Не может мучить человека ради.

Хотя б коснуться берега такого,
Который мог покуда только сниться,
Где человек не мучает другого,
А только сам трепещет и казнится!

И ни челна, ни утлого ковчега, —
Волна речная берег предвещает,
Где человек прощает человека,
Где человек, где человек прощает.

© Вероника Долина
Таша
Очевидные вещи, Катя, легче всего упустить из виду. Я всё ещё учусь обходиться без слов, но тишина внутри меня по-прежнему пугает, и буквы проступают на каждой плоскости, стоит лишь на мгновение потерять бдительность.
До недавнего времени мне казалось, что из меня уходит музыка, а это просто освобождалось место для тишины. Нельзя удержать ничего из того, что тебе не принадлежит. Праччет писал, что бывают моменты в жизни, когда люди должны держать, и моменты, когда они должны отпускать. Воздушные шары предназначены для обучения маленьких детей пониманию разницы.
Разница существует во всём, на что бы мы ни обратили взор, Катя. Хитрость в том, чтобы принимать её как обычный порядок вещей. Наверное, это снова к вопросу о смирении…

Это странное ощущение, когда таксист везёт тебя в аэропорт и всю дорогу рассказывает, как в детстве мечтал об игрушечной железной дороге, как однажды устроил истерику в «Детском мире», а потом дома весь вечер простоял в углу между шкафом и диваном, старательно отдирая обивку от последнего, «чтобы знали!»… А ты смотришь сквозь лобовое стекло, и думаешь, что здесь снимают какой-то другой фильм, совсем не про твою жизнь. Ты перепутала павильоны, и твою роль давно отдали кому-то другому.
Дождь заливает всё пространство, и город, лишённый перспективы, похож на декорацию. Но иногда достаточно просто завернуть за угол, Катя, просто завернуть за угол… И это касается всего.

Человек странно устроен. Он находит причины, чтобы уезжать из мест, куда смертельно хочется вернуться, сразу же, как только перрон оттолкнётся от поезда. Внутри начинает разматываться пульсирующий клубок, и когда от него остаётся только пустая катушка, тебя обступают минотавры со всех сторон. О, это вечное выяснение отношений со своими персональными ручными монстрами, Катя… По утрам выводишь их погулять в парк, под апрельское солнце, садишься на парапет и смотришь, как медленно течёт твоя жизнь. Твоя единственная, неповторимая жизнь.
Мир говорит с нами на таком количестве языков, что нужно быть полным профаном, чтобы ничего не расслышать.
Читай по губам, Катя, двигайся на ощупь, всё получится.

Иногда мне кажется, что я пишу лишь затем, чтобы увидеть, о чём я думаю. Мы мастера маскировок, мы так умеем себя обмануть иной раз, что выглядим совсем другими людьми в собственных же глазах. Столько серьёзности, столько хладнокровия… И только в темноте спален, в преддверии пугающего ночного одиночества, мы снова нежные беспомощные существа, вздрагивающие от любого постороннего шороха.
Поменьше страстей, побольше спокойствия и счастливого равнодушия, Катя. Тревоги внутри сплетены в змеиный узел, в тот самый клубок, и каждая поочередно тянет тоненький язычок, коснуться сердечной мышцы – и мы вздрагиваем от электрического толчка. Обнять друг друга, застыть в этом прыжке, в падении, в полёте - спасти, заслонить, уберечь...
Будет новое утро, Катя. Хотя бы в этом нет никаких сомнений.

© Елена Касьян
Таша
Читательница Полозова Л.А. вышла с билетом, но была обозначена программами на посту и на контроле как несуществующая. Утверждает, что она всё-таки заходила в библиотеку перед тем, как выйти, хотя компьютер на посту это отрицает и показывает: «Выход запрещён!»

Читатель Теньков Е.В. громко разговаривал сам с собой в зале, выкрикивал оскорбления и грубые слова. С персоналом, сделавшим ему замечание, грубости не проявил и сбежал при первой же возможности. Проверка показала, что он вообще никакой не читатель.

Читателю М.А. Некрасову за несанкционированную съёмку на выставке отделом безопасности была проведена блокировка памяти.

27 апреля 2012 года в библиотеку пришла читательница Коновалова, не сдавшая контрольный листок 1.08.11. Куда она его дела, она даже не помнит! Обещала вспомнить, найти и сдать. Проверить в понедельник!!!

18.04.12 Сотрудник полиции сообщил, что при выходе читателя Горбунова он попытался соединить штрихкод билета с читателем, но у него ничего не получилось. Надо заметить, что это уже не первый случай.

Сегодня утром приходили три слесаря, чтобы посмотреть на неисправимый унитаз.

Читатель В.Н. Суриков не отображается на мониторе ни при входе, ни при выходе!

Читатель Миронов К.В. вошёл в библиотеку 4.03 с разрешения компьютера на контроле, который зафиксировал, что он нарушитель, но почему-то не придал этому значения и пропустил

23.03. Электрики не приходили, но сантехник в норме!

В коридоре второго этажа, если попасть в строго определённое место, слышно бульканье воды и голоса.

У читателя № 2774 (Халид Имрон) всё хорошо!

Читательница Руденко куда-то ушла вместе со стулом № 7199/74D. Стул сломан, при повороте отваливается какая-то часть из-под сиденья (изнутри). Гринько говорит, что стул был сломан ещё заблаговременно, читательница не виновата.

В мужском туалете на 3-м – темнота! Вызван электрик, но пока не отозвался. Жду. Свеча горит.

Читатель Фадеев ворвался в библиотеку в 19.55, сказал, что ему надо сдать книги, и заперся в туалете на полчаса. Оттуда проник на территорию читальных залов (сотрудники видели и сообщили полиции, т.к. библиотека был закрыта, и надо было принимать меры). Однако, найти читателя и вывести из библиотеки не удалось. Книги, которые за ним числились, оказались сданы, так что у хранения претензий нет.

19.03 Пришли сотрудники отдела автоматизации и поставили новую программу книговыдачи за шкафами в углу, возле рабочего помещения. Сообщено системному администратору, он сказал, что всё нормально, так и должно быть.

Мониторы на последних 2-х компьютерах разгораются плохо, медленно, часто тухнут, так и не загоревшись.

Вместо нового унитаза прислали бумагу (10 коробок, по 50 упаковок в каждой)

В общем читальном зале третий месяц отсутствуют патроны. Написана служебная записка в службу безопасности

Засор во всех туалетах 3-го этажа – дело рук читательницы Кораблёвой.

Вавилонские хроники.
Таша
Показать спойлер
- Что тебе, доченька ненаглядная, привезти из-за моря в подарок?

- Привези мне чудище заморское для утех сексуальных!

- Ты что, охальница! С ума сошла???

- Ладно, пойдем по длинному пути. Привези мне, батюшка, аленький цветочек…

(Анекдот)



Много лет назад у меня настал конец света в личной жизни. Моя личная жизнь была насыщена и густа, как перловый суп, но суп перестоял на огне и начал выкипать. Полбеды заключалось в том, что мне было очень плохо. А беда – в том, что я вообще не представляла, как же дальше жить.

Очередным невыносимым утром я явилась в университет. Выносимо тебе или нет, а учиться надо, хотя на в момент конца света и непонятно, как и для чего. Первая лекция начиналась в восемь тридцать, где-то около того я и озарила своим мрачным присутствием академические стены. Немедленно по приходе столкнулась в университетском коридоре с причиной конца своего света, в очередной раз осознала, что дальнейшая жизнь невозможна, и убежала в туалет.

Туалет Иерусалимского Университета не был похож на знаменитый «Пингвин» института Сашеньки Яновской. В нем не было ни обширного предбанника, ни огромных окон с подоконниками, ни возможности уединиться где-либо, помимо узкой кабинки целевого уединения. Но, во-первых, туалет был женским – а значит, хотя бы там исключалась возможность еще одной душераздирающей встречи, а во-вторых, мне больше некуда было идти. Лекция отпала в полуфинале (картинно страдать перед носом преподавателя уместно в первом классе, но никак не на третьем курсе), библиотека представляла кучу открытых помещений, где во время лекции в два счета засекут. Можно было бы найти пустую аудиторию, но с утра обычно нет пустых аудиторий. Да и у кого в моем состоянии было бы время и силы искать. А туалет – вот он. Ждет.

С размаху захлопнув дверь кабинки и заодно крышку единственного в ней предмета мебели, я неудобно уместилась на горбатом пьедестале и принялась рыдать. Лекция длится полтора часа, которые я и проплакала без остановки. Потом процесс затормозился и постепенно сошел на нет. Не потому, что полегчало (по тогдашнему ощущению, «полегчать» мне в принципе не могло), но как-то окончился запас слез. И возник вопрос, а чем еще заняться.

Просто так сидеть в туалете скучно. Бежать наружу изменившимся лицом – не вариант. Да и зачем? Не на лекцию же идти. Но у меня, как обычно, «с собой было». В сумке лежал последний том «Властелина колец», который я запоздало читала в первый раз. Как-то так вышло, что до того момента он мне не попался. Видимо, ждал своего часа, как стеклянный ящик с надписью «в случае аварии разбить стекло». Авария была налицо. Я выудила книжку, поерзала на троне, вытерла слезы и принялась читать. Кабинок в туалетах университета много, и никому не было дела до того, что я уже третий час сижу в одной из них.
Показать спойлер

Оставим меня пока что в той кабинке. Нас тут полно таких серьезных, целлюлозных, нефтяных, религиозных, бесполезных, проникающих во все и далее по тексту. Рыдающих в туалетах, оплакивающих неудавшуюся жизнь, бьющихся в собственные ладони, несчастных до последней ямочки души. Все мы жаждем чуда. Сидим на своих неудобных тронах и остро ощущаем, что так, как есть – нам не выжить. И только чудо может нас спасти.

Философский словарь говорит, что чудо – это всякое явление, которое мы не умеем объяснить по известным законам природы. То есть явление, выходящее за существующие рамки. Внутри кабинки нашего горя выхода нет, не предусмотрен конструкцией, отсутствует в проекте. Поэтому, если все оставить так, как есть, нам придется, рыдая, в тех туалетах умирать. Но ужасно не хочется, если честно. Хочется, чтобы там, где до сих пор была стена, возникла дверь.

Наше желание – прыжок в один этап: вот я сижу, рыдая, и мечтаю, чтобы небо упало на землю, а через минуту иду, счастливая, и все в моей жизни хорошо. Но это еще не чудо, это пока конспект. Первая и последняя главы. А чудо располагается ровно посередине: там, где описываются все те этапы, которые придется ради него преодолеть.

Все мы проходили такое, и не раз. Заказываешь переход из точки «полный конец света» в точку «все отлично». И ждешь, что вот сейчас тебя на крыльях перенесут. Или хотя бы руку подадут и перейти помогут. А тебе из «полного конца света» устраивают «полнейший конец света», потом «это тебе только казалось, что тот конец света был полнейшим», потом еще что-нибудь интересное, пожар, потоп, погром и переезд, а через семь лет, сносив семь пар железных башмаков, переродившись внутренне и внешне и сразившись с кучей драконов по пути, ты с удивлением обнаруживаешь себя в заказанной точке «все отлично». Распишитесь. Все сбылось.

Конечно, коварные многоходовки выстроены отнюдь не для того, чтобы протагонист как следует настрадался. Просто бедствующий человек в исходной точке еще не готов к восприятию чуда: иначе оно бы и не требовалось ему. Он бы знал, как разрешить проблему изнутри, не выходя ни за какие рамки (то есть существующие рамки уже включали бы решение проблемы). А там, где требуется именно чудо – то есть внесение данных, изначально отсутствующих в заданной ситуации – человек к нему не готов, как не готов глубинный аквалангист к мгновенному выходу на поверхность. Просьба молящего будет исполнена, но только путем переплавки его самого: из того, кто не знает, как решить проблему, в того, кто знает. Собственно, для того героя, которым человек становится в конце пути, решение исходной проблемы – уже не чудо.
Показать спойлер
Лучше всего это описывают сказки. В которых, мы точно знаем, ружье никогда не висит на стенке зря. Герой мечтает, лежа на сеновале: «Эх, жениться бы мне на королевишне». Исход заранее понятен: влюбится и женится, никуда не денется. Только вот первый этап на пути к той женитьбе – королевские стражники. Ворвались без стука и потащили героя в тюрьму за кражу, которой он не совершал. Да я, да как, да какого черта… А так. Королевишну захотел? Изволь сесть в тюрьму, ногтями вырыть подкоп, скелетом вылезти на волю, семь лет скрываться в пещере святого отшельника, научиться у того мастерству врачевания, узнать, что смертельно больна королевская дочь, оказаться единственным, кто ее вылечит, и получить руку и сердце красавицы в награду. А иначе кто ж за тебя, дурака, королевну отдаст. И даже не потому, что мезальянс, а потому что для чего ты, дурак, королевне нужен?

Повзрослевший, опытный герой во многом превосходит юного себя. У него не только линейно больше сил, но и рамки уже совсем другие. И то, что для Ивана-дурака было чудом, для Ивана-знатока – вполне закономерность, следствие вложенного труда. Герой прошел свой путь и получил некогда неподъемную награду. Просто став за время дороги тем, кто смог ее поднять.

Но что же тогда такое – чудо? Если все решения наших проблем являются плодами наших же усилий, если возмужавший Иван-давно-не-дурак не валяется больше на сеновале, а сам встает и добывает все, что хочет, если чудеса достаются только тем, кто к ним готов, а кто не готов, подолгу парятся в духовках – где же выход за рамки, не зависящий от нас? Где вмешательство сил, превышающих наши даже в максимальном потенциале? Неужели все сводится к тому, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и нет на свете никаких других чудес?

Если бы я, сидя в тесной кабинке, была способна думать в этих терминах, мне было бы полегче. Я бы хоть знала, где копать. Но мне было совсем немного лет, и в тот момент я ничего не знала. Ни как решаются подобные задачи, ни того, что у них в принципе есть решение (и не одно), ни как теперь выйти из этого дурацкого туалета. Ведь снаружи мое зареванное лицо и разбитое сердце ожидают исключительно страдания. Которые в избытке есть уже и здесь, поэтому выходить отсюда незачем вообще.
И я просто читала книгу – финальные главы «Властелина колец». Фродо, в сотый раз рискуя жизнью и поочередно теряя всех друзей, заканчивал свой трехтомный путь, с каждой минутой приближаясь к вершине горы, на которой он – и это оговорено в условиях! – заведомо не сможет сделать то, во имя чего скитался все три тома. Мне повезло: я действительно не знала, чем все это кончится. Безвыходная ситуация, послушайте, ну правда же – безвыходная, от кольца невозможно отказаться, ни одно живое существо не сможет добровольно выбросить его, но не станет же Фродо черным властелином – и конец? Это было бы слишком обескураживающим для такой огромной саги. Это было бы… нечестно. Так нельзя. Я забыла о своих горестях и о том, где нахожусь, у меня дрожали руки, когда я перелистывала страницы, вокруг больше не было крашеных стен тесного туалета, а в голове – вопроса «что же делать». Меня интересовало только одно: как, ну КАК они решат проблему. Когда Фродо поднялся на Ордруин, я поднялась вместе с ним. С ощущением, что еще немного – и прыгну вниз.

И тут произошло чудо. Фродо, сделавший все от него зависящее, и честно попавшийся в безупречно расставленную ловушку, был спасен. Причем спасен существом, настолько неслучайно оказавшимся на той же вершине, насколько это вообще возможно. Фродо остался без пальца, но избавился от кольца, сохранил свою душу, не стал предателем, достойно завершил геройскую миссию, спас весь мир – и не нарушил при этом ни одного закона природы. Он сделал абсолютно все, что мог. А дальше ему помогли.
Показать спойлер

И в этот момент меня отпустило. Вопрос «как теперь жить?» не получил ответа, но вдруг оказался неважным. Надо просто делать все, что можешь, не оглядываясь на то, что это бесполезно. А дальше тебе помогут. Сделав все от тебя зависящее, ты окажешься готовым к чуду. И оно придет.

Я осторожно закрыла книгу, выбралась из кабинки и умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Лицо как лицо, зеленое немножко, но у кого же из студентов в конце учебного года найдутся другие лица. Жизнь не стала более удавшейся, но перестала выглядеть тупиком. Да, для того, чтобы решить мои проблемы, требовалось чудо. Но теперь я знала, как к нему придти.

Существует отличная фраза: «В конце концов, все будет хорошо. Если ещё не всё хорошо, значит, это не конец». С чудом, мне кажется, та же история. Оно обязательно произойдет, когда ты своими ногами дойдешь до вершины горы. А если еще не произошло – значит, это просто пока не конец сюжета.

© Виктория Райхер. Властелин чудес.
Таша
Свидетельские показания
Дан Пагис

Нет, нет: они совершенно точно
были людьми: форма, сапоги.
Как объяснить. Они были – по образу и подобию.

Я – был тенью.
У меня другой Создатель.

И он в своей милости не оставил во мне ничего, что умрет.
И я бежал к нему, летел – невесомый, голубой,
примиренный, я бы даже сказал: извиняющийся:
дым к всесильному дыму
без тела и образа.

Диаметр бомбы
Йегуда Амихай

Диаметр бомбы был тридцать сантиметров,
а диаметр поражения около семи метров,
и в нем четверо погибших и одиннадцать раненных.
И вокруг них, в более широком круге
боли и времени разбросаны две больницы
и одно кладбище. Но молодая женщина,
похороненная там, откуда она
приехала, за сто километров отсюда,
увеличила круг в огромной степени,
а одинокий человек, плачущий о ее смерти
на берегу далекой страны за морем,
включает в этот круг весь мир.
И я не буду говорить вообще – о крике младенцев,
достигающем трона Господа,
а оттуда еще дальше: круг
без конца, без предела, без Бога.

Отсюда
Таша
Прошу обратить ваше внимание на то, что вот уже две недели я живу без 1-го тома Grand Larousse! Говорят, его отдали в какой-то ремонт. Я прошу проследить, что они там с ним делают? А ВДРУГ ЕГО УЖЕ НЕТ?!

Я даже в Ленинской библиотеке такого безобразия, как у вас, не нашёл! Я считаю, что ваше безобразие полностью отражает глобальный хаос на пороге мировых катаклизмов.

По роду деятельности я обычно избегаю пользоваться литературой, но сегодня у вас вынужден был с этим столкнуться.

Уважаемые сотрудники! Я занимался в вашей библиотеке ещё в те годы, когда её ещё не было!

Огромное спасибо! Никогда не видел (кроме фильмов) столько японцев (настоящих) в одном месте!

Мне на проходной в библиотеках (разных) кажется обычно всё неприветливым, а тут вдруг полицейский в очках!

Почему я никогда не могу запомнить расписание, как работает ваш отдел ксерокопирования по выходным дням?

Мне только жалко, что консультант подошёл ко мне зачем-то сзади и предупредил меня, что связь сегодня с интернетом плохая. Потому что она и правда стала плохая!

Я не понимаю, почему заведующая отделом никак не отреагировала на мой насморк?!

Я, уважаемый солидный человек, имеющий 2 профессорских звания, вынужден тут дважды в неделю скорбеть и размышлять, и это за 30 тыс. рублей в месяц!

Консультант на 2-м этаже молчала и не грубила, но производила дикое впечатление.

Обращаю ваше внимание, что из-за столовой на 2-м этаже вся библиотека перегружена вонью.

В последнее время по всей территории библиотеки распространяются студенты. Нельзя ли их сосредоточить в каком-то одном зале, а то очень много от них шума, невозможно сосредоточиться!

Я попытался успокоить дежурную на кафедре дружеским словом, но оно её разозлило ещё сильней.

Каждый раз меня неприятно поражает однообразный, дешёвый колорит стен в ваших основных коридорах

У вас прекрасная библиотека, но ей далеко ещё до того, чтобы мне стать её поклонником.

Примите меры к регулированию поверхностей унитазов!

Я должна, по мнению сотрудников, поверить их словам. Я что, являюсь, чтобы это сделать, юридическим лицом?!

Прошу разобраться с безумием и хамством всего, что вокруг происходит!

Пока не вернулись электрики, я всё искала в зале каталогов вход в свою электронную почту.

Придя в вашу библиотеку, сразу отмечаю – я не вор! И мысли о преступлении никогда не держал!

Каждое новое лицо охранника для меня новая неожиданность!

С начала 2011 года я всё время сдерживался и к вам не приходил. Но теперь всё-таки пришёл.

Я хожу сюда двадцатый год, до 9-го апреля включительно, чтобы систематически укреплять свои нервы. Прошу обратить внимание на это и наказывать сотрудников, разрушающих ауру здания несоответствующими его природе замечаниями. Это может иметь последствия не только для посетителей, а и способствовать стихийному распространению деструктивного резонанса по всему периметру ближайших информационно-поисковых областей.

Я, Эллина Михневич, так и не смогла у вас попасть на О.Пасхи. Никакого предупреждения нет о том, что его больше нет!!! («Остров Пасхи» - книжно-иллюстративная выставка – Прим. пер.)

Весь вечер вчера искал читательский билет, а утром с большим возмущением и негодованием нашёл у себя в кармане в другом пиджаке. Прошу меня восстановить среди читателей.

Входил в библиотеку несколько раз, в одно и то же время, с разных сторон. Наконец обнаружился вход.

По телефону-автомату, конкретно между 3-м и 4-м этажами, иногда говорят такое, что уши вянут, и я обратила внимание, что не только у меня одной.

Ожидая книгу почти 20 минут, я потратила столько эмоций, даже пошла давление померила и было повышенное, а в итоге оказалось, что она мне вообще не нужна!

Очень хотелось бы конкретизировать свои границы подчинения персоналу библиотеки, чтобы речь уже не шла о полной потере свободы личности.

© Из Вавилонских жалобных книг
Таша
1.
...Вот, скажем, средних лет дама стоит иксом на бережку у Петропавловской крепости, подставляя бледному петербуржскиму солнцу бледное тело в румяном купальнике. Глаза дамы закрыты непрозрачными очками для солярия, а к мягкой панаме пришпилена бумажка с крупной надписью маркером: «Женщинам и без повода не беспокоить!»

2.
...Вот, скажем, флейтист Г. на только что прошедший Песах подарил своей дочери Наталье давно чаемого морского свина. Свин оказался неприятным человеком — очень лохматым, линючим, пахучим, кусачим и неотзывчивым. Но хуже всего было то, что дочь Наталья, вопреки долгим чаяниям, за две недели охладела к животному целиком и полностью. Выход был один: отдать свина кому-нибудь другому. Но флейтист Г. упирался:
— Мне не нравится подавать ребенку идею, что можно завести в доме живое существо, поиграть и выкинуть, — хмуро говорил он.
— Послушай, у тебя девочка растет, — говорили флейтисту Г. друзья. — Она рано или поздно сама придет к этой идее.
— Я не хочу иметь к этому отношения, — отвечал флейтист Г.
— Тогда скажи, что свин ушел жить к соседям, — советовали друзья. — Что благодаря ее любви он приобрел уверенность в себе, здоровую самооценку и новые жизненные навыки, и теперь считает, что им обоим следует попробовать встречаться с другими людьми. У тебя растет девочка, что-нибудь такое с ней все равно рано или поздно произойдет.
— Я не хочу иметь к этому отношения, — отвечал флейтист Г.
— Ну скажи тогда, что свин покончил с собой, — предлагали друзья. — Что она совершенно прекрасная, а он мудак, ничего за эти две недели не достигший, что она заслуживает лучшего свина, что ему стыдно просыпаться и слышать ее умиротворенное дыхание рядом с таким никчемным существом, как он. У тебя девочка растет, в ее жизни рано или поздно...
— Я не хочу иметь к этому отношения, — перебивал флейтист Г.

И тут жена флейтиста Г., все это время помалкивавшая, неожиданно сказала:
— А ты ей объясни, что этого свина очень-очень захотела другая девочка. Ну прямо очень-очень захотела. Прямо полюбила. А она его все равно не любит, а только балуется. Так что свина надо уступить, ради его собственного счастья и счастья этой самой другой девочки.

И по какой-то причине флейтист Г. немедленно и покорно согласился на эту историю, и больше друзья и знакомые флейтиста Г. никогда свина не видели.

3.
...Вот, скажем, гламурноватая юная пара, возбужденная весной и протестными настроениями, забирается на заднее сидение случайно пойманной раздолбанной тачки и ласково там курлыкает. Таксист — нестарый еще восточный человек, ему тоже хочется ласки и общения, он поднимает над головой квадратную бутылку воды — ну, скажем, «Лесная влага», — и бодро предлагает:
— Угадайте-ка, ребята, почему я именно такую воду в машину покупаю?
Мальчик:
— Потому что она по салону не катается?
Девочка:
— Потому что вас в лесу растили?

4.
...Вот, скажем, в одном из тех маленьких тель-авивских кафе, где все чуть слишком сумбурно, чуть слишком вкусно, чуть слишком шумно и чуть слишком дружелюбно, хорошенькая официантка в строгих очках помогает итальянскому туристу выбрать себе обед: «Шакшука — очень советую, бататовый суп — очень советую, курица терияки — очень советую. Стейк вообще-то не советую, но если вам хочется именно стейк — отлично, тогда советую».

5.
...Вот, скажем, мрачный круглоголовый мальчик лет десяти, в узкой курточке, с тяжелым ранцем, заставляющим его сидеть на самом краю скамейки, аккуратно пишет в новенькой общей тетради, лениво сопротивляющейся слабому ветру: «Женщины бывают трех типов...»

© Линор Горалик. Пять историй про определённость
Таша
На Преданное
http://www.stihi.ru/2011/09/29/866

Анны Рубинштейн

Царапаюсь в бездомную зарю, уставшая - не ведьма, не святая, ломаю мир на скошенной оси, скулю, как сука в вымерзшем подвале.
_____________________________________________________________________________________

Не породиста, не дворняжка, беспризорною выжить сумела на инстинктах, хотя было тяжко, но свобода струилась по венам. Ты случайно меня заметил, приручил, но не косточкой с мясом..Помнишь классику? - “ мы в ответе…” Да, ты прав, я сама, согласна…И исчез. Будто полная миска все проблемы мои снимает.
Мне хотелось быть близко-близко. Неужели не понимаешь?! Вот и тычусь в ладонь мокрым носом, задушив невольный скулёж, у меня к тебе нет вопросов – неужели ты не поймешь? Поиграй со мной, вот же мячик, хоть небрежно меня приласкай…Да, я знаю, ты занят, мой мальчик..(то ли рык, то ли стон сквозь гортань.) Так брожу на невидимой цепи, все гадая – чем занят, где спишь. А сомненья мои хуже плети:

Чем я хуже собаки, Малыш?

© egoza7
Таша
У порога этого ухоженного, но скромного по голливудским меркам дома стоит машина с говорящим номером F451. В этом доме вот уже 45 лет живет Рэй Брэдбери, основоположник научной фантастики. Однако далекое будущее и иные миры всегда были для Брэдбери не целью, а средством в постижении человеческой сущности, в исследовании природы любви, добра, ответственности, призвания. И сегодня давайте не спрашивать гения о планетах и ракетах. Взамен спросим определение самих основ нашего с вами земного бытия.

И первый вопрос: в чем смысл жизни?

А что такое Вселенная? Это большой театр. А театру нужна публика. Мы — публика. Жизнь на Земле создана затем, чтобы свидетельствовать и наслаждаться спектаклем. Вот зачем мы здесь.
Если вам не нравится пьеса — выметайтесь к черту!
Я — часть публики, я смотрю на Вселенную, я аплодирую, я наслаждаюсь. Я благодарен ей за это. А Вселенная говорит мне: подожди, то-то еще будет! Будет больше, чем ты можешь себе представить. Будет нечто удивительное, нечто невозможное. Так что гляди в оба, чтобы ничего не упустить.
В ближайшие годы мы вернемся на Луну. Мы построим там базу. Мы полетим на Марс, обживем Марс, обоснуемся там на ближайшие пару сотен лет. А потом, надо думать, полетим на Альфу Центавра.
А потом как здорово быть частью публики, замирающей от восторга, наблюдающей все это.

И вот как часть этой аудитории могу заявить: что за скверную пьесу нам порой показывают! Надо полагать, что в эти-то самые ближайшие годы, о которых вы говорите, помимо всего, что должно вызывать аплодисменты, нам наверняка также покажут спектакли о горестях и бедах. Наверняка и на будущий сезон в репертуаре этого театра останутся и трагедии неразделенной любви, и драмы о тяготах и лишениях. Так не прикажете ли и здесь благодарно хлопать, сэр?

Нужно принимать все. Каждый из нас проходит свою порцию испытаний. В конце концов, мы дойдем до смерти. Люди моего возраста умирают. Мне приходится признать это. Это входит в мою привилегию быть частью мироздания. И я говорю: хорошо, я умру. Люди стареют.
Но вот штука: я прихожу домой с поминок и пишу пьесу, или книгу, или короткий рассказ, или поэму. И смерть меня так просто не прихватит. Разве только Господь съездит мне по затылку бейсбольной битой. Понимаете ?
Каждое утро я просыпаюсь и говорю: это прекрасно! У меня то же чувство, что в двенадцать лет. Вот тогда я посмотрел на волоски, покрывающие руку, и подумал: «Позвольте, я ведь жив! Вот она — жизнь!» И в двенадцать лет я сказал себе: «Ты жив, ты жив — разве это не здорово?»
Поэтому надо принимать всё — все горести, самую смерть. Они есть. Но с другой стороны, есть и все чудеса любви, а одно это уже способно уравновесить всё остальное.
Я впервые влюбился в девятнадцать. Я вернулся домой вечером, заперся в ванной и заорал в потолок: «Господи, пусть бы каждый был так счастлив, как я сейчас!»
Моя мама подлетела к двери, говорит: «Рэй, что случилось? Тебе плохо?» А я сказал: «Мне очень хорошо, мама, мне очень хорошо».
Вот так все устроено: минуты испытаний сменяются мгновениями высшей радости.
Первые годы моего брака были годами вдохновения. Это был взрыв! Упоительное сумасшествие.
Конечно, так не может длиться всю жизнь. Любовь стихает, вы становитесь друзьями. Но навсегда в памяти остался взрыв первых лет, когда ты говорил: «Слава тебе господи, что я жив и что я все это чувствую».

Показать спойлер
Откуда Вы все это знали в молодости, ведь Вы написали «Вино из одуванчиков», лет в тридцать?

Да, двадцать девять — тридцать.

Вот откуда вы всё это знали смогли передать мудрость зрелости, будучи совсем молодым человеком?

Я пишу так, как великие французские живописцы, которые создавали свои полотна, нанося на холст точки.

Пуантилизм.

Ну да, пуантилизм, да. Ты просто наносишь отдельные точки, а потом они складываются в картину. Когда приступаешь к полотну, ты не видишь целого. Ты кладешь отдельные точки. Одну, потом другую. Потом третью. Наконец, отходишь — глядь, а точки-то сложились в картину. И ты говоришь себе: «Черт возьми, кажется, ты сделал неплохую картину!» А ведь все начиналось с одной-единственной точки.
«Вино из одуванчиков» началось с того, что я написал маленький пассажик о крылечках американских домов. А вторая точка — рецепт, как делать вино из одуванчиков. Его вырезал мой дед из одного журнала, когда мне было три года. Вот вторая точка. Фейерверки, там я не знаю, запуск змея, Хеллоуин, провинциальные похороны — все эти точки мало-помалу населяли полотно, и в один прекрасный день я посмотрел и изумился: «Кажется, я написал картину!»

Когда тебе семнадцать, ты знаешь все. Но если тебе 85, и ты по-прежнему знаешь всё, значит, тебе по-прежнему семнадцать.

Да-да. Когда мне было семнадцать, я не мог ничего. Я не мог написать ни стихотворения, ни эссе. Даже короткого рассказа я не мог написать.
В старших классах школы, где я учился, велась антология — ученики сами о себе писали короткие сочинения. Моего там ничего не было — я не мог сложить на бумаге и двух слов.
Так я и окончил школу неумёхой. Я вышел в мир беспомощным существом, зная твердо только одно: я хочу быть писателем.
И я устроился на работу в газетный киоск. И друзья проходили мимо и спрашивали: «Что ты тут делаешь?» И я им отвечал: «Я становлюсь писателем».
«Как можно им стать писателем, стоя тут?»
А вот как. Каждое утро, проснувшись, я писал короткий рассказ. А после работы шел не домой, а в библиотеку. Я жил в библиотеке. Меня окружали лучшие в мире возлюбленные, — ими были книги.
Редьярд Киплинг любил меня. Чарльз Диккенс любил меня. Герберт Уэллс любил меня. Жюль Верн любил меня.
Эти любовники изменяли мою жизнь. Они смотрели на меня в упор. Когда ты входил в библиотеку, ты попадал в удивительную атмосферу, ты вдыхал её, ты плавал в ней. Ты становился писателем, плавая посреди библиотеки. И сквозь тебя проходили вибрации. Они оставались в тебе навсегда.
Я не думал о том, как мало я умею. Я был так поглощен любовью к книгам на полках, что просто некогда было думать о собственных несовершенствах.
Ведь в чем сила любви? Любовь заставляет тебя звучать даже после того, как музыка закончилась.
Вот почему нужно постоянно быть в состоянии влюблённости во что-нибудь. Вот в моем случае — в библиотеку, в книги, в писательство. Даже если то, что ты сам напишешь — ужасно, ты безжалостно выбрасываешь написанное и принимаешься за чистый лист.
Понимаете, мне было двадцать два года, когда я написал первый сносный рассказ. Я сидел за машинкой, и когда я его закончил, слезы потекли по моим щекам.

А что был за рассказ?

Он назывался «Озеро» Его потом включили в один из моих сборников. И вот тогда я ясно почувствовал: только что я написал первый хороший рассказ — после десяти лет, после десяти лет. И с тех пор я стал писать хорошо.

Это было тогда. А сегодня же никто, кажется, больше не интересуется этими библиотечными вибрациями, как не интересуется библиотеками и книгами. Скорее ждут, когда книга станет сценарием для Голливуда. Ваше отношение к кино?

Я бы так сказал: хороший кинорежиссер должен быть писателем. Он должен испытать нечто подобное. Он должен примерять мой опыт на себя. Он должен быть полон деталями. Полон теми точками жизни, о которых я упоминал.
Даже не пытайтесь усмотреть за всеми фильмами со всеми их взрывами и прочей банальностью. Следить надо за великими режиссерами — вот недавно я пересмотрел «Лоуренса Аравийского» Дэвида Лина — я бы душупрозаложил, чтобы только написать сценарий для этого режиссера.
Или вот фильм русского режиссера, который я видел тридцать лет назад — о парне, который пошёл на войну и, в конце концов, погиб. И ты сливался с героем и вместе вы проходили испытание за испытанием. В кинотеатре ты плакал, но это были слезы радости от знакомства с большим произведением.

А Вам понравилась экранизация «Войны и мира» Толстого, сделанная С. Бондарчуком?

Ну, об этом судить лучше вам, русским. Потому что это ваша национальная эпопея, вы цитируете «Войну и мир» как Библию. Но, на сколько я могу судить, русская киноверсия грандиозна. Потому что ухвачен дух, дух книги, это замечательно.

И вы встречались с Бондарчуком здесь, в Голливуде?

Да, у меня была своя киноассоциация, и я показал здесь в Голливуде «Войну и мир». Был дан приём, и все большие режиссеры Голливуда тех лет собрались, чтобы встретиться с Бондарчуком. Были Барри Уайлдер, Уильям Уайлер, Джон Уэйнс, режиссёр, Форд, режиссёр фильмов с Гретой Гарбо и другие знаменитые режиссёры. Они все выстроились в длинную очередь, и Бондарчук шел вдоль нее, и узнавал многих: «О, мистер Форд, мне нравится ваш фильм». Узнал режиссера Греты Гарбо, ещё кого-то узнал.
Я пристроился в самом конце очереди и молча наблюдал за всем этим. Бондарчук закричал мне — «Рэй! Брэдбери! Это Вы?» И он подлетел ко мне, сграбастал меня в объятиях, потащил вовнутрь, и схватил бутылку этой «Столичной», усадил за свой стол, где сидели его близкие друзья. И все режиссеры, стоявшие в очереди, — самые известные режиссеры Голливуда, недоумевали. Они смотрели на меня и говорили: «Кто этот Брэдбери?» И чертыхаясь, они ушли, оставив меня с Бондарчуком наедине.

Как вы думаете, почему он выделил именно вас?

Почему? Да просто он любил меня. И он знал мои книги. Ему было наплевать на голливудских магнатов. Но ему было не наплевать на «Марсианские хроники».
Показать спойлер


Когда Вы слышите слово «Россия», что первое приходит Вам на ум?

Я думаю о народе, полном страсти и любви. И лучшие дни его ещё впереди. Они уже не за горами, они не так давно уже начались. Рано или поздно русские научатся любить себя и верить в себя, они овладеют будущим. Притом овладеют любовью, а вовсе не войнами или диктатурой. Это произойдет, когда они, наконец, узнают себя самих и обнаружат, что они умеют любить, как никто другой.
Вот что я думаю. В этом убеждает меня русская литература, русские фильмы. Просто русские ещё не стали внутренне свободны, еще до конца не освободилась их энергия, их страсть. Так что предстоящее столетие увидит, как русские люди освободятся от всего, что сковывало их внутренне последние триста лет. И Россия станет сверхмощной державой только благодаря тому, что люди научатся любить самих себя.

Показать спойлер
А разве не благодаря нашему газу, нефти, углю?

Нет. Эти вещи важны, чтобы выжить, но они не заменят самой жизни.

Догадываетесь ли Вы о том, как Вы популярны — хотя нет, не популярны, а любимы в России? Знаете ли Вы, как Ваши книги — на тот момент очень редкие, заметьте, книги, ведь достать их было нельзя, — передавались из рук в руки, как их читали под одеялом с фонариком, быстрей, быстрей, потому что наутро их нужно было передать следующему на очереди? Знаете ли?

Да, у меня есть фэн-клуб в Москве. И пять лет назад они прислали мне плёнку, на которой все вместе спели «С днем рождения тебя». И это была любовь, как она есть. Да. Это прекрасно.

Но если Вы не против, вернемся к нашей игре в определения.
Во многих из них повторяется идея машины времени.
А что такое Время? Ведь нет же молекулы Времени?


Мы все — машины времени. Время, время — его можно увидеть на нас и внутри нас. Вот почему мне так нравится общаться со стариками. Всю свою жизнь я нахожусь под очарованием стариков. Потому что я знаю, что сейчас я нажму его потайную кнопку, и окажусь в 1900 году, или на Гражданской войне, — а в детстве я встречал ветеранов Гражданской войны.
Так что каждый из нас — машина времени. Время существует только в нашей голове. Время не существует снаружи нас. Время — это память.

Итак, время для Вас субъективно. И все же есть у него своя воля. И зачастую эта воля сильнее нас. Как тут не вспомнить историю Элен Луис и Билла Форрестера из «Вина из одуванчиков». Разве эта история не о том, что Время распоряжается нами порой несправедливо — Элен слишком стара, Билл слишком молод для этой встречи? Это ли не история об ошибке Времени?

Это один из самых любимых моих сюжетов. Он — чистая правда. Мы все встречаем людей, для которых мы либо слишком молоды, либо слишком стары.
И в двадцать лет я встречал женщин, которые были на сорок-пятьдесят лет старше. И они были моими возлюбленными и учителями одновременно.
И вообще-то в хорошем браке люди всегда учат друг друга. Вы учите друг друга науке жизни. Ежедневно соприкасаясь, лёжа на одной подушке, вы влияете друг на друга помимо воли. Вот стоит шкаф с книгами моей жены, а напротив — мои книги. Видите, какое переплетение? Она была моим учителем и возлюбленной одновременно.
Она любила французскую историю, она любила английскую историю, она любила итальянскую историю. Она была историком. Она была лингвистом. Она любила языки — видите, сколько книг по сравнительной лингвистике? Она изучала слово как таковое. Изучала науку о значении слов. Она была библиотекарем. Она работала в книжном магазине — вот там мы и познакомились.

Кем же еще быть жене писателя, как не библиотекарем?

Правильно. Неким библиотекарем моей жизни. И вообще все девушки, с которыми я встречался в молодости, были библиотекарями, учителями английского или продавщицами книг.
Показать спойлер


И вот мы подошли к следующему важнейшему определению — определению любви. Что есть любовь?

Это когда узнаёшь себя, встречая себя же. Когда в книжном магазине я встретил Мэгги, я вмиг понял, что встретил себя. И когда мы заговорили, я понял, что говорю сам с собой.
Когда мы поженились шестьдесят лет назад, у нас не было денег. Не было, не было. И каждое утро она уходила на работу, чтобы я имел возможность писать. Тогда я писал короткие рассказы о Марсе.

И при этом она всегда знала, что замужем за великим писателем.

Э, нет, не тогда. Тогда-то все ее друзья говорили: «Не выходи замуж за Рэя, он затащит тебя в никуда».
А предложение ей я сделал так: «Мэгги, я собираюсь на Марс и Луну. Хочешь со мной?»
И она ответила «Да».
Это было лучшее «да» в моей жизни.
Так она и вышла замуж за писателя, который вел её в никуда, и, вдобавок, без денег. Первые два года у нас даже не было телефона. Мы снимали крошечную квартирку в Винус, по соседству с бензозаправкой. Там на стене висел мой первый телефон. Я подбегал к нему, брал трубку, а люди думали, что звонят мне домой. Не было даже телефона, что уж говорить о машине. У нас ничего не было.
Но знаете, что у нас было? Любовь.
Мы занимались любовью на океанских волнорезах по всему побережью — на волнорезе в Венис, на волнорезе в Санта-Монике, на волнорезе в Оушен Парк. И если бы построили новый волнорез, мы бы туда бы примчались и там бы отметились. Вот что такое любовь — у нас не было денег, но у нас были мы.

А какова природа страсти?

Если чего-нибудь не любишь — не делай этого.
И наоборот — если любишь, осилишь, что угодно. Я доказал это на примере своей жизни.
Я люблю театр, и ушло двадцать пять лет прежде, чем я написал пьесу. Страсть сделала свое дело, — теперь я могу писать пьесы.
Я хотел писать короткие рассказы, я не умел это делать, но я упорно пытался писать их — пытался страстно, страстно — и теперь я пишу короткие рассказы.
Я хотел писать киносценарии, но не знал, как. Джон Хьюстон дал мне шанс написать сценарий фильма «Моби Дик». В какой-то момент работа зашла в тупик. И тут свершилось чудо. В лондонской гостинице, где я работал тогда над сценарием, я случайно взглянул в зеркало и сказал себе: «Я — Герман Мелвилл». И тут же в зеркале увидел, как сквозь мои черты проступили черты Мелвилла. Я тут же подскочил к машинке, и за следующие восемь дней написал сценарий — и это только от страсти, только от страсти! Вовсе не от ума.
Нельзя писать умом — надо быть в письме, прожить жизнь над машинкой, понимаете.
И я промчался через весь Лондон со сценарием под мышкой, вручил его Джону Хьюстону с криком: «Вот, возьми и читай!»
Он открыл рукопись и воскликнул: «Господи, это именно то, что надо! Как это получилось?»
И я сказал: «Все очень просто. Дело в том, что перед тобой стоит Герман Мелвилл. Только читай скорее, через пару минут он уйдет».

Показать спойлер
Значит, страсть — это ворота, через которые твой дар попадает в этот мир и становится ощутим физически ?

Да. Нужно быть одержимым жизнью каждый день. И одержимым страстью.
Трезвый ум — еще не всё. Мало знать, что любишь. Надо быть тем, что любишь. Надо смело идти вслед за страстью.
В девять лет мультфильм про Бака Роджера вторгся в мою жизнь. Это было в октябре 1939 года. В газете я увидел кадры из мультфильма о будущем. Я впился в них глазами — это ли не было страстью! Я стал вырезать кадры этого мультика из всех газет. Я улетел в будущее, да так и остался в нём на всю жизнь.
Вот как это было. А через два года из-за этой самой страсти я стал писать сам. И писал свои варианты продолжения марсианских историй Эдгара Берроуза. Я не выбирал это занятие сознательно, все происходило по страсти. Получается, что вся моя жизнь — история страсти.

Выходит, что страсть — это некоторый антоним ума? Страсть — то, что открывает в тебе зверя?

Страсть взрывает тебя. Нельзя жить, как ребенок, который ждет-не дождется Рождества с подарками под ёлкой. Всю жизнь я просыпаюсь каждое утро и говорю себе: «Я жду-не дождусь именно этого дня». Вот что такое жизнь, и вот что такое страсть.

Простите, что перебиваю, но это невозможно терпеть. Кто это такой ходит за Вами?

О, это Хэлли, полное имя Хэллоуин. Это кошка из праздника Хэллоуин, она выглядит, как тыква со свечой внутри. Получается, это кототыква.

Вы описываете страсть как весьма условие, необходимое для человеческой продуктивности. Но ведь во всех конфессиях страсть описывается как кратчайший путь к пороку?

Молодым людям я всегда говорил: не стойте на краю обрыва в раздумьях, что делать дальше. Прыгайте, и обретайте крылья в падении. Вот что такое писательство, вот что такое актерство, вот что такое борьба, вот что такое любовь.
Показать спойлер


Мало кто из ныне живущих на Земле писателей имеет больше международных и национальных наград, чем у кого бы то ни было. А что для вас прижизненная слава и награды?

А для меня это ничто. Настоящая награда — в другом. Два года назад я был в мэрии Лос-Анжелеса, мэр произносил речь в мою честь, вручил мне какую-то награду, публика хлопала. Но вот когда меня в моем кресле повезли к выходу, какой-то юноша схватил меня за рукав и выдохнул мне в лицо: «Вы изменили мою жизнь». Вот это больше, чем слава, понимаете?
Потому что я-то знаю, что по призванию я — учитель. Я вовсе не писатель-фантаст, я не выдумщик историй про ракеты и планеты, я учитель. Я преподаю вам жизнь. Я учу вас любить. Я изменил его жизнь, он только потом заметил, как.
Я же знаю, как и Вы; Вы-то тоже здесь по страсти. Вы пришли ко мне сегодня, потому что вы хотели прийти. Не потому, что это ваша работа, а потому что вам нравятся книги Рэя Бредбери, я же вижу. И это выше, чем слава. Ибо любовь — это всё.

Показать спойлер
Любовь — это всё?

Всё. Ваше присутствие здесь — акт любви. И я отвечаю на эту любовь, и я объясняю, каково для меня значение страсти. Ведь умом жизнь не постигнешь. Ум порой принимает неверные решения.
Я хожу на приемы в Голливуде, вижусь со знаменитыми режиссерами и продюсерами. И по возвращении спрашиваю у своего желудка: «Ну как?» И бывает, желудок отвечает «Э-э-э». И если так, я больше туда ни ногой. Я ничего не решаю здесь, я все решаю здесь. Мой желудок знает, смотрю ли я в лицо лжеца или вора, или просто глупого человека.
Поэтому надо избегать решений холодного разума, надо поступать по страсти. Надо посмотреть в лицо человека и спросить свою интуицию: можно ли ему доверять?
Мне как-то предложили написать сценарий для телесериала. Ходили вокруг меня несколько лет, они предлагали деньги, обещали то, сё. Но я смотрел в их лица и понимал, что я им не доверяю. У продюсера были такие мелкие острые зубы, как у барракуды. Дай ему волю, он съел бы меня заживо. В конце концов, я позвонил ему и сказал: «Не буду я с вами работать».
А другой продюсер пришел ко мне и сказал: «Я сниму сериал так, как вы захотите». Я спросил: «Вы что же, позволите мне написать шестьдесят серий, все, что я захочу? И пустите меня на площадку с моими советами?» И потом мы целый год регулярно встречались, обедали вместе, я смотрел другие его картины, и по прошествии года я сказал «Да, вы можете снять сериал по моему сценарию». Но на это ушел целый год. Я не был в нем уверен. Ведь интуиция тоже дает порой промашку. Но время все прояснила. И сериал вышел удачный. Очень хороший.

А что, собственно, произошло за этот год?

Он заговорил, как вы. Вот вы только что упомянули рассказ, который никто никогда не вспоминает — историю Элен Льюис и Билла Форрестера, обычно все спрашивают про прогнозы на будущее. Значит, мы с вами говорим на одном языке. Потому что вы упомянули сюжет, который я сам люблю больше всего. И вот если вы когда-нибудь придете и скажете: «Есть у вас один рассказ, который я люблю и хочу снять фильм по нему». И вы знаете, что я вам скажу? Я скажу «Да. И у вас может получиться. Отправляйтесь на съемки».

Спасибо. Хорошо. И остается еще одно важнейшее определение, о котором нельзя не спросить. Это смерть. Когда кто-нибудь жалуется на жизненные испытания, я думаю, что испытания — это милость господня. Так бог отвлекает человека от его главной, настоящей проблемы. А она в том, что каждый человек рано или поздно умрет. Но если бы человек думал об этом день и ночь, его жизнь стала бы пыткой. Не так ли?

Он стал бы Вуди Алленом. Ха-ха-ха. Потому что это он постоянно об этом думает. Вот это в нем забавляет больше всего. Шучу, конечно.
Я так не думаю, знаете, почему? Потому что я-то буду здесь всегда. Этот ящик с моими фильмами и полки с моими книгами, беседы с людьми убеждают, что сотня-другая лет у меня есть в запасе. Может, не вечность, но уже неплохо, не так ли? Ведь большинство книг забыто вместе с их авторами.
Так что смерть не занимает меня. Мне еще есть, что делать.

О чем Ваша последняя книга?

Это продолжение «Вина из одуванчиков».

Продолжение?

Да, оно называется «Прощай, лето». Я только что продал его издателю, и книга выйдет в следующем году.

Дуг стал старше. Ему теперь восемьдесят.

Нет, ему все еще двенадцать. Он все еще учится.
Показать спойлер


Значит, смерть не надо воспринимать как финальную трагедию?

Нет. Надо готовиться к смерти. Но как? Через любовь к жизни. И тогда на смертном одре ты скажешь себе: я сделал то-то, сделал то-то, Я навредил очень немногим. Я старался не делать людям больно. Каждый день жизни я делал свою работу. И вот теперь я плачу по долгам. Смерть — это форма расплаты с космосом за чудесную роскошь побыть живым. Хоть раз! И вот на смертном одре ты будешь победителем. Ты посмотришь в глаза самому себе. Не окружающим — себе самому. Про себя я знаю: я делал хорошую работу каждый день моей жизни восемьдесят лет. Это чертовски здорово. А?
Я не собираюсь себя хоронить — это с успехом за меня сделают другие. Но на смертном одре я скажу себе «Ну и молодчина же ты, Рэй. Молодчина». А на могильном камне я попрошу написать заглавия пары моих книг. И прохожие смогут прочесть их четче, чем финальные титры на экране.

© Рэй Брэдбери. Интервью передаче "проСвет" Дмитрия Диброва, 4 октября 2005г.
Таша
Альбом для рисования всегда заканчивается очень быстро. Я сама не понимаю, как так происходит. Только вот совсем недавно мама купила новый, а уже одна страничка осталась.
Мама говорит:
- Полина, на тебя альбомов не накупишься!
Мама говорит:
- Сядь ровно, не горбись. Посмотри, вот тут ещё сколько места на листе!
Мама говорит:
- Вечно накалякаешь какую-то ерунду, и сразу страничку переворачиваешь.
Как это ерунду? Как это накалякаешь? Всё же понятно! Вот это жар-птица: у неё цветной хвост и длинная шея, и красивые ресницы. Ну и что, что похожа на пылесос? Это она просто толстенькая немножко, просто позавтракала хорошо. А вот это лошадка: грива на ветру развевается, хвост пушистый, пыль из-под копыт. Ну и что, что похожа на собаку? Это просто немножко ноги короткие, она ещё маленькая просто.
А вот это Ромка едет на велосипеде: вот это колёса, вот это цветочки, а это Ромка улыбается. Ну и что, что глаза разные? Это как будто издалека так кажется. А колёса немножко кривые, просто потому что бумага чуть-чуть помялась.

Сегодня у мамы плохое настроение, и ей всё вокруг кажется некрасивым, неправильным и грустным. Я на маму не обижаюсь. У меня тоже бывает плохое настроение.
Вот, например, вчера мы с Данкой и Касей играли во дворе в классики. Данка выиграла и радовалась, а Кася проиграла и дулась на нас. А я смотрела, как Ромка катается на велосипеде по двору, и думала, что было бы здорово, если бы мальчишки тоже иногда играли в девчачьи игры. Правда, тогда Ромка бы нас обыграл в классики. Но мне даже не жалко было бы, пусть.
И тут Ромка вдруг подъезжает к нам, останавливается и спрашивает у меня:
- Что это вы тут делаете?
Я от неожиданности даже не успеваю ничего сообразить, только хлопаю глазами и молчу, а Данка сразу давай хвастаться:
- А мы в классики играем, а я всех обскакала!
- Подумаешь, ерунда, - говорит Ромка. – Мне эти классики – раз плюнуть!
- Ну давай, - говорит Кася, - покажи, если ты такой умный!
- А сейчас, - говорит Ромка, - велосипед домой закачу и покажу.
И мы ждём. Потом ещё немножко прыгаем, и ещё ждём. А потом уже Данку с Касей бабушка зовёт домой, и они уходят. А я ещё жду и жду. Но Ромка больше не выходит. И тогда у меня делается уже совсем плохое настроение. И всё вокруг кажется некрасивым, неправильным и грустным.

- Мам, а почему так бывает, что человек сначала что-то пообещает, а потом не делает?
Мама говорит:
- Ну, разные бывают причины. Человек может заболеть, или срочно уехать.
Мама говорит:
- Человек может просто забыть, в конце концов. Особенно, если это что-то не важное.
- А если важное?
- Ну, не знаю, Полина. Иногда бывает, что человек просто не хочет выполнять то, что пообещал.
- Как это не хочет? – не понимаю я. – Сам сперва обещает, и сам потом не хочет?
- А очень просто, - говорит мама. – Вот ты мне обещала, что каждый вечер перед сном будешь складывать все свои игрушки, книжки, карандаши… а сама не складываешь.
- Нууу, мам, это совсем другооое… - говорю я, - это же мелочи!
- Какое другое? Полина, запомни, все большие вещи начинаются с мелочей.
И потом я лежу в кровати с закрытыми глазами, и вспоминаю все-все мелочи, которые я пообещала и почему-то не сделала. И оказывается, что этих мелочей можно насобирать уже целую кучку. И я думаю, что надо обязательное всё это переделать, чтобы ни у кого не было плохого настроения.
И ещё думаю: «Эх, Ромка-Ромка, я на тебя совсем не обижаюсь. Потому что человек иногда совсем не понимает, что важное, а что мелочи… и главное - что с чего начинается».

© Елена Касьян. Важное и мелочи.
Таша
Прекрасное.
Самому главному я сына уже научил. Могу и вас заодно: когда женщина на вас злится (а, как мы знаем, жизнь еврея состоит из таких периодов более чем наполовину), нужно молча пойти на кухню, сделать чашку кофе и подать его этой фурии. Шанс, что кофе будет вылит вам на голову, невелик, но присутствует, но настроение девушки в любом случае улучшится.
Сын пока тренируется на матери, с неизменным успехом. Я доволен и считаю отцовскую функцию выполненной на 80%: осталось только вырастить малолетнего преступника, оплатить ему колледж, купить ему машину и квартиру и одалживать ему денег без малейшей надежды на возврат до самой смерти.
© Остальное про воспитание еврейского мальчика здесь.

И в комментариях там тоже встречается чудесное. Вроде такого:
Если ребенок усвоил, что рассерженной женщине нужно готовить кофе, он уже взрослый.

Или такого:
Может он и не пропадет, если будет варить кофе, но он не знает ужасную правду, ПОЧЕМУ лучше готовить кофе. А правда ужасна и печальна. Переспорить женщину ничего не стоит, но как потом с этим жить?
Таша
"Я это списываю на то, что у меня не осталось мозгов, я очень устала на работе и деградировала.
Так вот.
Недавно утром я решила, что в жизни все не так, никто меня не любит. Дима опять не два раза поцеловал, а один, и не вынес лоток кота.
Я подумала, что все сделаю сама, раз такой расклад в жизни.
И вынесла лоток кота в унитаз!
Это был такой порыв прямо.
У нас обычно наполнитель для кота - нано. То есть это такие интеллектуальные гранулы, которые не только впитывают запахи, но и вообще даже немного засасывают кота. Но надо сказать, что сейчас мы по совету нашей мамы используем наполнитель на глиняной основе.
То есть я стою и ссыпаю глину в унитаз. Глина моментально набухает (она же наполнитель) и встает в трубе унитаза колом.
Казалось бы, тут стоило остановиться и немедленно выгрести все руками.
Но я посмотрела внимательно, подумала и впихнула все ершиком поглубже внутрь.
Хорошо, что еще не затолкала туда весь лоток.
Потом я расстроилась, что ершик теперь грязный и надо его мыть.
То есть даже вот тогда не прошло осознание, что я буквально зацементировала толчок и у нас больше нет унитаза. Более того, этой функцией больше не обладают несколько других квартир.
Чтобы подчеркнуть собственную правоту и достоинство (женщина всегда права) я спустила воду с таким видом, как поднимают американский флаг.
Легкое подозрение, что обладательница забитого унитаза - непробиваемая идиотка слегка пришло в голову.
Но я никогда не сдаюсь и смыла еще раз.
Вода встала под ободком.
Дальше можно было сливать только к соседям, у которых нет унитаза.
А у меня дома нет Димы. И мамы тоже нет. Никто меня по-прежнему не любит. Более того, если бы они меня видели в тот момент, то вообще бы сделали вид, что со мной не знакомы.
Я стою такая, смотрю вокруг, унитаз работает только на выход.
Звоню маме.
Нет, сначала звонит Дима. И тут же оказывается самым плохим человеком на свете. Потому что если бы он поцеловал два раза, то ничего бы этого не было. Об этом я ему говорю, дирижируя себе в такт ершиком в глине.
Потом звонит мама.
Я стою с двумя трубками (мобильный и домашний) и говорю им одновременно, как они меня не любят.
Короче, мне не повезло с семьей.
Дима говорит, что скоро приедет, ничего не трогай! Потому что он знает, что если я потрогаю, то все спустится на семь этажей вниз. Мама – женщина, она жестокая, ее тоже, наверное, никто не любит. Она говорит, что надо надеть пакет на руку вместо перчатки и выгрести все наружу.
Тут еще кот Митя пришел, падла, который вообще никого не любит!
У Мити есть такая манера: приходить наполовину.
Он встанет или сядет где-то в двери, наполовину высунется и так смотрит. В таком положении он просит есть, чесаться - только половиной. Мол, хочешь меня накормить - ты еще достань.
Стоит Митя – полкота пришло. Смотрит, как я лажу рукой в унитазе и выгребаю глину, которая стала как для занятий лепкой. Выгребла, сколько могла, но мои первые опыты с ершиком были более удачными, там все ушло глубоко.
В диспетчерской я сказала, что вот, мол, срочно приезжайте, дети играли и бросили что-то в унитаз!
Будто у меня есть дети.
Но я уже тренируюсь.
Пришел сантехник. Говорит: «Что у вас случилось?» А там полный унитаз всякой ерунды и понятно, что мы тут обосрались по полной.
Я говорю: «Да вот, вы представляете… Муж высыпал наполнитель кота в унитаз!» Полкота в это время смотрят на сантехника.
Не скажу же я такого о себе, у меня же для этого есть муж! Так семья пригодилась реально первый раз за весь день.
Сантехник говорит: «Несите полотенце».
Думаю: «Вот какой человек, сначала руки помоет и начисто вытрет, а потом полезет в унитаз».
Я принесла специально для рук, с крупным красивым цветком. Он говорит: «Нет, несите большое, чтобы я им пробил». И дальше спрашивает: «А у вас есть молоток?»
Такой радикальный сантехник: разбить молотком унитаз и дело с концом! Современный способ избавления от засоров, как же вы мне все надоели, засранцы!
Он говорит: «Я оберну полотенце вокруг ручки молотка. Получится вантуз».
Думаю: «Твою мать! Люди придумали нано наполнитель для кошек, все ходят с мобильниками, туристы в космосе, но до сих пор никто не сочинил, чем можно пробить унитаз кроме моих полотенец!»
То, что люди несколько веков назад изобрели не выносить глиняный наполнитель в туалет - я в тот момент не думала.
Надо сказать, что у меня все полотенца дорогие и красивые, все для красоты и эстетического наслаждения.
Он говорит: «Неси воды в тазу».
И мне так обидно стало. Думаю, что за жизнь?
Я налила таз воды. Захожу в туалет. Он стоит на коленях, обмотал французским полотенцем молоток и засунул в унитаз, держит двумя руками, как вантуз, и говорит: «Лей».
И я ему туда раз - таз кипятка.
Он же не сказал, что надо холодной воды. Может, человек хотел поливать унитаз горячей, чтобы лучше отмылся от глины. Я вообще в тот момент думала только о полотенцах. Всегда использую горячую воду. Включу кипяток в тарелку и ухожу - так я мою посуду, научилась у мужа. Или пол мою тоже кипятком, мне кажется, что так лучше умирают все микробы.
Он смотрит на меня и говорит: «Вы мне сварили руки». Не кричал, ничего такого, только очень-очень покраснел.
Такая жуткая картина, на самом деле: незнакомый багровый мужчина в твоем собственном туалете стоит на коленях перед унитазом и душит в нем французское полотенце. Зато на нем точно умерли все микробы.
Тут еще Дима звонит: "Солнышко, я уже близко, ничего не делай!"
А солнышко тут уже сделало все, что только могло. Думаю, нет, лучше не приходи сейчас, а то сантехник с вареными руками с молотком в унитазе думает, что это ты наполнитель высыпал.
Сантехник, кстати попался нормальный человек. Такой сильный мужик без предрассудков. Он пробил унитаз, вытащил руки, встряхнул ими, вытер влажными ладонями лицо и сказал: «460 рублей. Если будет повторный засор за месяц - вызов бесплатно».
Кот Митя еще постоял немного, как полкота. А потом лег спать так, как он любит: туго сворачивается в кольцо и совершенно непонятно, где у него тут голова, а где зад. Так что совершенно не к чему придраться или его в чем-то обвинить"

(с)

eprst2000
Таша
А прощать в нашем случае означает отменять свое некогда очень твердое "я не буду принимать в этом участия". Прощать - это идти в прошлое и позволять всему тому, с чем тогда никак не мог согласиться, придти и владеть тобой, безраздельно и радостно.
Показать спойлер
А прощать в нашем случае означает отменять свое некогда очень твердое "я не буду принимать в этом участия". Прощать - это идти в прошлое и позволять всему тому, с чем тогда никак не мог согласиться, придти и владеть тобой, безраздельно и радостно.
Показать спойлер

Я просто вижу, как часть человека идет дальше, ищет обходные маневры и способы добычи ресурса, а часть - мгновенный остановленный слепок, очень малая часть, всего лишь отпечаток боли и обиды - остается перед той чертой, переступить которую можно было только получив освоенный опыт. Так устроено обучение - в любой дисциплине необходимо двигаться линейно, пока не освоишь одно, не перейдешь к другому. Можно уйти в другую дисциплину. Получить останов там. И еще в другую. И там получить.

Пока не уйдешь наконец туда, куда нет доступа всем тем, кто тебя останавливает. Так возникают "воображаемые друзья" и неведомые страны за шубами в платяном шкафу. И очень, очень крепкие стены вокруг этой территории. На поддержку которых, кстати, уходит прорва душевных сил.

И вот - один слепок сидит перед поруганной картинкой. Другой - перед отражением в зеркале, видя в нем исключительно "толстую корову". Третий - перед входом в соседний двор, где дали по уху и никто не заступился, а когда пришел домой, там сказали, что сам виноват. Четвертый, кстати, будет сидеть на пороге дома и повторять "сам виноват, сам виноват".
В итоге рано или поздно в реальном мире остается очень небольшая часть человека. Особенно, если такое положение дел длится и длится. Каждый раз человек не в силах принять то, что эта гадость произошла именно с ним, потому что если так, то он - слабак, тупица, толстая корова, а кто же хочет этим быть. И человек бросает того, с кем это произошло, а сам уходит на какие-нибудь еще не занятые травмой позиции. И каждый раз его уходит все меньше и меньше.
И каждое новое дело человек начинает не весь, а только оставшейся частью. И сил у него - не все, а только часть. И вот тогда начинается - это возраст, это депрессия, это все признаки нашего времени. И человек начинает метаться - как это, он в самом расцвете сил, а сил этих - с дождевую каплю. Где тот фонтан, который бил в детстве? Как его вернуть?
А ему говорят - все просто. Ты должен полюбить и принять себя. И простить тех, кто отнимал у тебя ресурс.
Не вопрос, говорит человек, я принимаю себя и люблю. Насчет прощения - это я еще подумаю, но себя я принимаю и люблю, это уж точно.

Но. Принимает и любит он - то, что от него осталось. То, что ускользнуло, выжило. То есть очень малую часть себя. И простить обидчиков он не может по той же причине - к нему-ускользнувшему они не имеют отношения. Он, как таковой, вообще принц параллельной вселенной, на самом-то деле. И настоящая его жизнь - там. А тут - ну, так получилось. Козни черного мага, он ненавидел принца с колыбели. И счеты с колдуном куда больше волнуют оставшуюся часть, даже не потому, что они "выдуманы", а потому, что имеют отношение к той личности, которую этот остаток сформировал себе как действующую в мире. А побои в детстве - не имеют. Они вообще не с ним случились. Диссоциация - спутник любой травмы.

Поэтому призыв любить и прощать - призыв абстрактный, никак не объясняющий, что же, собственно можно сделать. А сделать можно вот что, для начала: забрать того, на кого наорала мать. Забрать его оттуда, где мать все еще стоит и орет. Идти в прошлое не раздавать оценки, а изымать себя из травмирующих ситуаций. Не идти прощать мать, а идти забирать себя. (Мать ведь тоже с тех пор там стоит слепком и кричит, это дело обоюдное, и никто, кроме нее, ее забрать оттуда не может.) Прощать надо не ее, а себя, и не за то, что стоишь там и плачешь, а за то, что не приходил так долго.
И любить нужно - люто, бешено просто любить - не того, кто сейчас, это не комплект, и не того, кто там стоит и плачет, а того целого себя, который будет, когда всех соберешь.
Показать спойлер
Можно проговаривать травму - столько раз, сколько потребуется, себе или тому, кто на это готов. Проговаривать все. Сколько посуды было в раковине. Как стоял. Во что был одет. Что именно кричала мать. И имеет ли это сейчас хоть какое-то значение. Особенно для принца параллельной вселенной, если уж на то пошло. Можно записывать. Можно даже жечь и есть пепел. До тех пор, пока вся сцена не будет вызвать слез и желания немедленно оттуда сбежать.
Не сбегать. Позволить всему травмирующему действительно произойти, шаг за шагом. А потом посмотреть на себя-зареванного и спросить - ну, вот, это действительно было, но мы живы. Теперь встаем и уходим оттуда. Ушли. Что мы теперь делаем дальше?
Вот это все - можно сделать. Абстрактно кого-то простить, да еще и усилием воли, - задача очень сложная. А изъяв себя из ситуации, требующей прощения, по крайней мере снимаешь саму ситуацию. И дальше уже только следишь за тем, чтобы она не повторялась больше никогда. Прожитая, действительно прожитая ситуация снимает вопрос прощения. Невозможно взять и простить того, кто лупил тебя по больному месту раз за разом. Можно только исчерпать ситуацию, в которой это было возможно. А потом уже пересматривать свои чувства к тому, кто в этом участвовал - если потребуется их пересматривать.
Всегда имеет смысл начинать не с того, что можно было бы сделать в идеале: отвести маму на терапию, изменить себя, изменить ее, выплакаться друг в друга и зажить любящей семьей, - а с того, что действительно можешь сделать. Даже если это означает, что жизни любящей семьи у вас не будет никогда.
Ее и так может никогда не быть.
Но если удастся себя собрать, то пережить эту мысль и даже придумать приемлемый выход из ситуации - шансов гораздо больше.
Причем на "собрать" в этом случае лучше куда-нибудь уехать. Хотя бы на несколько дней - и изымать кусок. Так, по одному, глядишь, и соберешься.
Показать спойлер

А там уже можно оглядеться и подумать, чего хочется на самом деле.

© Александр Шуйский (Стрейнджер)
Таша
Было училище.
Форма - на вырост
Стрельбы с утра.
Строевая – зазря.
Полугодичный
ускоренный выпуск.
И на петлице
два кубаря.
Шел эшелон
по протяжной
России,
Шел на войну
сквозь мельканье берез
«Мы разобьем их!»,
Мы их осилим!»,
«Мы им докажем!» -
гудел паровоз.
Станции –
как новгородское вече.
Мир,
где клокочет людская беда.
Шел эшелон.
А навстречу,
навстречу –
лишь
санитарные поезда.
В глотку не лезла
горячая каша.
Полночь
была, как курок ,
взведена…
«Мы разобьем их!»,
«Мы им докажем!»,
«Мы их осилим!» –
шептал лейтенант.
В тамбуре,
Маясь на стрелках гремящих,
весь продуваемый
сквозняком,
он по дороге взрослел –
этот мальчик –
тонкая шея,
уши торчком…
Только во сне,
Оккупировав полку
в осатанелом
табачном дыму,
Он забывал обо всем
ненадолго.
И улыбался.
Снилось ему
что-то распахнутое
и голубое
Небо,
а может,
морская волна…
“Танки!”
И сразу истошное:
«К бою-у!»
Так они встретились:
Он
и Война.

…Воздух наполнился громом,
гуденьем.
Мир был изломан,
был искажен.
Это
казалось ошибкой,
виденьем,
странным
чудовищным миражом.
Только виденье
не проходило:
следом за танками
у моста
пыльные парни
в серых мундирах
шли
и стреляли от живота.
Дыбились шпалы!
Насыпь качалась!
Кроме пожара,
Не видно ни зги!
Будто бы это планета
кончалась
там,
где сейчас наступали
враги.
Будто ее становилось все меньше!..
Ежась
От близких разрывов гранат, -
черный,
растерянный,
онемевший –
в жестком кювете
лежал лейтенант.
Мальчик
лежал посредине России,
Всех ее пашен,
дорог
и осин…
Что же ты, взводный?!
«Докажем!..»,
«Осилим!…»
Вот он -
Фашист
Докажи
И осиль.
Вот он –
фашист!
Оголтело и мощно
воет
его знаменитая
сталь.
Знаю,
Что это почти невозможно.
Знаю, что страшно.
И все-таки
встань!
Встань,
лейтенант!
Слышишь,
просят об этом,
вновь возникая
из небытия
дом твой,
завьюженный солнечным светом,
Город,
Отечество,
Мама твоя…
Встань, лейтенант!
Заклинают просторы,
птицы и звери,
снега и цветы.
Нежная
просит
девчонка,
с которой
так и не смог познакомиться
ты
Просит
далекая средняя школа,
ставшая госпиталем
с сентября.
Встань!
Чемпионы двора по футболу
просят тебя –
своего вратаря.
Просит
высокая звездная россыпь,
горы,
излучина каждой реки.
Маршал
приказывает
и просит:
«Встань, лейтенант!
Постарайся!
Смоги…»
Глядя значительно и сурово,
Вместе с землею и морем
скорбя
просит об этом
крейсер «Аврора».
Тельман
об этом просит
тебя.
Просят деревни,
пропахшие гарью.
Солнце
как колокол
в небе гудит!
Просит из будущего
Гагарин.
Ты
не поднимешься –
он
не взлетит.
Просят
твои нерожденные дети.
Просит история!..
И тогда
встал
лейтенант.
И шагнул по планете,
выкрикнув не по уставу:
“Айда!”
Встал
и пошел на врага,
как вслепую.
(Сразу же сделалась влажной спина)
Встал лейтенант!…
И наткнулся
на пулю
Большую и твердую,
как стена
Вздрогнул он,
будто от зимнего ветра.
Падал он медленно,
как нараспев.
Падал он долго…
Упал он
мгновенно…
Он даже выстрелить
не успел!
И для него наступила
сплошная
и бесконечная тишина…
Чем этот бой завершился –
не знаю.
Знаю,
чем кончилась
эта война!

Ждет он меня
за чертой неизбежной
Он мне мерещится
ночью и днем –
худенький мальчик,
всего-то успевший
встать
под огнем
и шагнуть
под огнем…
© Роберт Рождественский. Из поэмы "Двести десять шагов".
Таша
1. - Ты меня вообще, вообще, вообще никогда не слушаешь! - девушка в телефон, еще чуть-чуть - и расплачется. - А я уделяю тебе все, все, все свое время и внимание!
Сзади иду я и рядом со мной - немолодой мужчина лет шестидесяти с гаком.
- И я никогда, никогда не говорила тебе, что я занята, когда у тебя проблемы, понимаешь? Понимаешь?! - продолжает девушка.
Мужчина выдвигается вперед, притормаживает рядом с девушкой, обозначает свое присутствие, тронув ее за локоть, и четко произносит: "У вас проблемы, проблемы, проблемы с повторами, понимаете? Понимаете?!".
После чего мужчина спокойно идет дальше, а девушка зависает с телефоном у уха и замолкает, замолкает, замолкает, слава богу.

2. Иду домой с рынка. Конечно же, на середине дороги подлые ручки пакета делают "кряк" и отрываются. Стою, растерянно хлопаю глазами, рядом только школы и ни единого магазина, что делать - непонятно совсем. Пакет лежит у моих ног и всем своим видом объясняет прохожим, что из меня дерьмовая хозяйка, видите, стоит, кукушка, а пакета запасного и нету, ну форменная идиотка же!
Притормаживает парочка: бабушка и внук.
Бабушка: - Ох ты ж гляди! И у меня, как назло, нету с собой ничего подходящего.
- Да я сейчас что-то придумаю… Наверное… Ну, возможно, - бормочу я.
- Да чего тут придумывать, надо пакеты бежать покупать, - говорит бабушка. - Ну-ка, Игоряша, давай бегом до магазина на круге, купи две маечки черных, какие я беру, помнишь?
Игоряше лет восемь, у него веселые карие глаза и конопушки на носу.
- Возьмите вот двадцать рублей, - говорю я. - Хватит же?
- Пакеты по пять, - говорит Игоряша, вынимает из моей ладони десять рублей, отдает бабушке сумку и припускает до магазина.
- Какой покладистый у вас внук, - говорю я бабушке, - даже не возразил, помчался, спасибо вам.
- Чего ему возражать? - объясняет бабушка. - Вот идем с тренировки, как домой зайдем - так в душ и за французский сядем, а он его терпеть не может, так что ему любая задержка на руку.
Мальчишка приносит мне пакеты, я разбираю сумку и впихиваю ему чуть ни силком два яблока и несколько абрикосин.
- Бери-бери, - говорит ему бабушка, - придем, помоем и съешь, от благодарности за помощь не отказываются, это самое сладкое, когда за дело благодарят.
Вроде бы очевидный, ерундовый урок, а сколько в нем мудрости. Самое сладкое, когда за дело благодарят. Самое сладкое.

© Пунктир
Таша
Ребёнок внутри меня, мой внутренний ребёнок, больше не хочет играть один.
Сперва его сажали в манеж, давали погремушки и уходили в кухню. И выглядывали изредка из-за двери – проверить.
Сидит? Сидит. Играет? Играет.
И на цыпочках уходили опять.
Потом ему покупали книжки, или кубики, или конструктор. Какие-то куклы, дочки-матери, грузовички какие-то, наборы цветных машинок, альбомы и краски…
Он умеет играть один. Он прекрасно умеет себя занять.
Да что вы говорите? Такой самостоятельный ребёнок!
Да-да, сами не нарадуемся…
Ребёнку внутри меня очень повезло. Он сразу знал, что есть времена, когда нужно уметь играть самому с собой. Рассматривать узор на ковре и на обоях. Читать буковки в тишине, шевеля губами. Понимать про любовь и про смерть. Бояться того и другого.
Хотеть того и другого.
Сидеть над разбитым корытом. Над недопитой бутылкой. С сигаретой на балконе. В слезах на постели. В чужом городе на вокзале. В больничном коридоре. На лавочке у могилы…
Мой внутренний ребёнок освоил почти все игры, но больше не хочет играть один.
Он больше не хочет!
Потому что - ну ведь должны же где-то быть ещё дети!

© Елена Касьян
Таша
Невеста красивая как торт, жених тщедушный, косой от гормонов. Он готов порвать это облако в пух. Но вечером напьётся, обслюнявит ей плечо и заснёт. Невредимое платье вернётся в прокат. А прохожим хочется верить, что порвёт, всё-таки.
Фотограф сказал целоваться у самой воды. Было страшно что упадут и утонут. Потом уже хотелось чтоб утонули, наконец.

- Разбейте бокалы на счастье! - крикнула мать.
Личную свою жизне-жопу она объясняла именно нарушением традиций.
Жених метнул посуду вбок, в гранитный шар. Феллини поступил бы так же. По ту сторону шара отдыхали туристы из Японии. Их окатило стеклянными брызгами.

Туристы давно заметили эту свадьбу. Теперь же будто приняли участие. «Советское Игристое» - подумала пожилая гейша, обнюхав свою шляпу.
Пришёл черёд невесты. Всё, накипевшее за годы пубертата она вложила в бросок.
«Хорошо что не графином» - опять подумали японцы, ловко уклоняясь. Бокал просвистел мимо и взорвался вдалеке.
Свадьба решила не извиняться, потому что не забыт ещё Варяг. Японцы не стали переспрашивать. У свидетелей оставались бутылка, колбаса и тяжёлый фотоаппарат. Диалог мог бы неожиданно решить не только Курильский вопрос, но и привести к сдаче Окинавы. Постояли, разошлись. Следующей паре остались стеклянный бой и запах перегара.

Меж тем, есть и милые традиции. Перенос тёщи через мост, например. Тесть вдруг крякает, хватает вес и бежит скорей, пока не встало сердце. Через десять шагов тёща, всей своей нерастраченной женственностью падает на тестя. Героя везут в институт свадебной травмы, гости начинают поздравлять друг друга с победой любви над разумом.

Или, питие шампанского из туфли. Во всём мире вставляют стаканчик. А наши наливают прямо в обувь. Невеста ходит потом с мокрыми ногами, у героев нехорошая отрыжка, зато какая ширь!

Моя свадьба была скучной. Фотограф оторвал батарею от стены ресторана – и всё. Все поцеловались, разъехались по кроватям. Подвиг фотографа ничего во мне не изменил. После счастья я вваливаюсь в тоску с дурной неизбежностью. Месяцы сводятся в одну точку. В родинку на чьём-то локте, например.
Усядусь работать, через год забуду всё. Дождь, номер телефона, голос в нём и сумасшедшего одного таксиста. И Биржу эту, и японцев. И локоть. Конечно.

Духовской пишет: будешь вены вскрывать – таз под раковиной. Только вымой потом. Суп в холодильнике, диетический.
Меня никто не воспринимает всерьёз.

© Слава Сэ. На стрелке Васильевского.
Таша
Показать спойлер
Вышла книжка, сказали мне, про то, что будет, когда голубые захватят власть. А что будет, робко спросила я, на секунду озадачившись, как же они ее захватят. Да ничего хорошего, сказали мне, всех наших перебьют.
Издательство «Эксмо». Сборник фантастических рассказов «Беспощадная толерантность». Официальная презентация в Союзе Писателей России. 2012 год.
Я поняла, что мне придется написать про этот сборник. Не потому, что без меня о нем не напишут, и не потому, что я могу сообщить читателю что-то такое, чего он на эту тему до меня не знал. Просто в данном случае не быть против – значит, быть за.
Чтобы написать про книгу, книгу надо прочитать. Причем не любую, а именно ту, о которой собираешься писать (я тоже считаю, что это несправедливо). Сборник «Беспощадная толерантность» я читала примерно как мыши из анекдота ели кактус: в процессе чтения у меня поднялась температура, а под конец разболелся живот. Мыши плакали, кололись, но дочитали. И у них началась депрессия.

Дело не в книге как таковой. Книгой «Беспощадная толерантность», строго говоря, не является – или является не в первую очередь. И дело не в том, что сюжеты рассказов незамысловаты, герои одномерны, язык невыразителен, а финалы без труда угадываются по начальным фразам. В мире много бессмысленных книг, если выход каждой из них будет повергать меня в депрессию, я так всю жизнь из депрессии не выйду.
Дело в том, что «Беспощадная толерантность» как раз осмыслена. Но не как литература, а как призыв. И в этом плане незамысловатость текстов вполне уместна: где вы видели сложно написанный лозунг? Агитировать надо коротко и внятно: «Бей чужих, спасай себя».
Положительные герои в сборнике высоки, светловолосы, светлоглазы и носят выраженные славянские имена. Отрицательные – темноволосы, узкоглазы и дружно исповедуют ислам. (В седьмом рассказе в ряды отрицательных персонажей предсказуемо вписывается еврей). Отрицательных героев много, и они завоевали мир. Положительных героев мало, и они исправно напарываются на неприятности наиболее нежными местами – читатель послушно вскрикивает «ай!». Кругом царят всеобщий гомосексуализм плюс исламизация всей страны. А остальных там просто бьют.
(Лично меня сочетание насильственной сексуальной свободы с победившим мусульманством несколько удивило. Я долго пыталась представить тотальный разврат под флагом шариата (не удалось). Но, возможно, я просто плохо разбираюсь в теме. )
Весь этот дивный новый мир с трудом отличим от настоящего. Он агрессивен, негибок, труслив и напалмом травит инакомыслящих. (Неплохая, кстати, мета-шутка – написать книгу по социальной модели, ярчайшим свидетельством которой является она сама). Смотри, читатель, как хреново мы с тобой живем, говорят нам авторы сборника. Узнаёшь? Страшно? А знаешь, из-за кого?
В общем, классическая схема «кто виноват и что делать». Виноваты гомосексуалисты, мусульмане и вообще все чужие, а что делать – известно: идти бить их, пока они не побили нас. Тем более, что нас они уже практически побили. Видите радужный флаг за окном?

Ну хорошо, сказали мне дома, когда я выпила годовой запас валерьянки и достала всех жалобами на «Беспощадную толерантность». То есть – ну, плохо. Но в чем такая драма? Вышла довольно примитивная агитка. Нормальные люди ее даже читать не будут, не то что следовать заветам. А те, кто последует, без всякой книги безнадежны. Чего ты третью неделю ходишь по потолку?
Мне-то «чего я хожу по потолку» было ясно на клеточном уровне: мир, в котором издаются, оплачиваются, рекламируются и продаются подобные книги, становится крайне неприятным местом. В этом мире жить нельзя. Но писатель на то и писатель, чтобы не только фигвамы рисовать. И я решила сформулировать – действительно, в чем такая драма. По крайней мере, для меня.
Показать спойлер

В каждом из нас скрыта внутренняя паранойя. Так устроен человек: он боится. Мы боимся других, боимся самих себя, боимся своей и чужой агрессии, боимся тех, кто на нас не похож, а также тех, кто может повести себя как мы (ведь мы-то знаем, насколько плохо можем себя повести, если дать нам волю). Эти страхи основаны не на реальных опасностях, а исключительно на нашем представлении о них, растущем из наших же внутренних проблем.

Обычно эта паранойя пассивна. Она, конечно, влияет на характер и поступки людей, но не определяет их целиком. А вот когда раздается команда «Хватай!», когда людям говорят, что кто-то сильно отличается от них и запросто может их победить, внутренняя паранойя быстро превращает подсознательную опасность в доказанную. Минуя этап осознания. Неважно, что нет на самом деле никакой войны между любителями разнополых и однополых связей. Что весь мир невозможно насильно сделать гомосексуальным, учитывая очевидное гетеросексуальное большинство. Что шариат и блуд несовместимы, в конце концов. Важно, что наглядный образ врага выбивает аудиторию из состояния пассивной враждебности – в панику «они уже здесь». Враг возникает из пустоты – и сразу в личном пространстве читателя. Вчера его еще не было вовсе, а сегодня он сидит на скамейке перед подъездом, и я боюсь выйти в булочную.
Общественная паранойя находит выход в количестве жертв – тем более, что было внятно дано разрешение на битье. Практически рекомендация: убей чужого, пока он не разорвал своими щупальцами твое гнездо на части. Кто бы в такой ситуации не убил. Спасибо книге, источнику знаний.

Да ладно, скажут мне, тираж три тысячи. Сколько человек это вообще прочтут? Тем более, пойдут кого-то бить, дичь какая. Но вот беда: чтобы отреагировать должным образом, сборник читать вообще не нужно. Достаточно знать, что он существует – издан, презентован, официально одобрен и почти подтвержден законом. Враг указан и подписан. И внутренняя паранойя превращается в желание проголосовать за кого-нибудь, кто все это запретит. А носителей пересажает, чтобы нам перестало быть страшно из-за них.

Я выросла в убеждении, что поступать надо хорошо, а плохо поступать нельзя. Это же убеждение царило вокруг. Есть люди, которые поступают наоборот, но они неправы. Есть убийцы, воры и насильники, но они – преступники. Карты можно крапить, но это нечестно.
Все это означало, что мир, двор, сквер и ты сам в целом должны быть хорошими. Они часто не являются таковыми, они являются какими угодно, но все это – ненормально. А нормально – когда никто никого не убивает и не бьет.
Когда же я вижу официально изданную книгу, вслух объявляющую «Вон там твой враг, ату его!», я падаю на пол, как по команде «Воздух!». Для меня подобный призыв – базисная смена парадигмы, официальное заявление: «в новом мире можно бить людей ногами». Я раньше думала, что нельзя. Безусловно, есть те, которые бьют. Но все равно – нельзя, нельзя, нельзя! А оказывается – можно. Более того, даже нужно.
Показать спойлер
От этой мысли я чувствую себя так, как герои рассказа Юлия Даниэля «Говорит Москва»:
— Вот оно! — крикнула Лиля.
…Днем открытых убийств. В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан, за исключением лиц, упомянутых в пункте первом примечаний к настоящему Указу. Действие Указа вступает в силу 10 августа 1960 года в 6 часов 00 минут по московскому времени и прекращается в 24 часа 00 минут.
Примечания. Пункт первый. Запрещается убийство: а) детей до 16-ти лет, б) одетых в форму военнослужащих и работников милиции и в) работников транспорта при исполнении служебных обязанностей. Пункт второй. Убийство, совершённое до или после указанного срока, равно как и убийство, совершённое с целью грабежа или являющееся результатом насилия над женщиной, будет рассматриваться как уголовное преступление и караться в соответствии с существующими законами. Москва. Кремль. Председатель Президиума Верховного…
Потом радио сказало:
— Передаем концерт легкой музыки…
Мы стояли и обалдело смотрели друг на друга.

Вот и я тоже стою и обалдело смотрю.
Показать спойлер

© Виктория Райхер. Говорит Москва
Таша
Посидим в тишине. Помолчим... обо всём... ни о чём.
Разговор двух сердец... двух планет, пролетающих рядом.
Дверь печальной души ты своим открываешь ключом,
Мой (такой же) в волшебной шкатулочке бережно спрятан.

И слова не нужны. Льются мысли неспешной рекой.
«Как дела?» Многоточья, улыбки, дежурные фразы.
Я всё знаю и так... Но, почувствовав твой непокой,
Я пишу всё равно, что скучаю и жду... раз за разом...

Посидим в тишине. Мир, привыкший себя создавать
Из нелепых вопросов и столь же нелепых ответов...
«Как ты там?» «Да всё так же...» К чему нам пустые слова?
И без слов я твоею любовью надолго согрета...

Лана Майская